Пришельцы в наших умах

Мороз, работающий нейроученым, увидел первый намек на свое открытие еще летом 1995 года, вскоре после его переезда из родной России в США. Он провел то лето в морской лаборатории Friday Harbor в Вашингтоне. Лаборатория располагалась посреди архипелага лесистых островов в заливе Пьюджет — пересечении различных течений, через которые сотни видов животных проходили скалистый берег: медузы, бокоплавы, волнистые морские лилии, голожаберные слизни, плоские черви, мальки рыб, морские звезды и огромное количество других животных. Эти существа были представителями не только далеких районов залива Пьюджет, но и самых отдаленных ветвей животной эволюционной цепочки. Мороз проводил часы на пристани позади лаборатории, собирая животных, чтобы в дальнейшем изучить их нервную систему. Он посвятил годы изучению нервных систем представителей различных животных царств в надежде понять эволюционную родословную их мозгов и интеллекта. Но в Friday Harbor он отправился, чтобы найти одно конкретное животное.

Он тренировал свои глаза, чтобы распознавать выпуклое и прозрачное тело этого существа в воде, освещенной солнцем: переливающийся блеск и мимолетные частички радужного света, разбросанные ритмичным биением тысяч похожих на волоски ресничек, проталкивающих его через воду. Эти животные, которые называются гребневиками, долгое время считались лишь одним из видов медуз. Но тем летом в Friday Harbor Мороз сделал потрясающее открытие: за скучным внешним видом этого животного скрывалась ошибочно распознанное существо. Уже с первых экспериментов Мороз заметил, что эти животные никак не связаны с медузами. Они вообще отличались от любого другого животного, обитающего на Земле.

Мороз пришел к данному выводу, проверив нервные клетки гребневиков на наличие нейротрансмиттера серотонина, дофамина и окиси азота — химических «связных», считающихся универсальными в нейронном языке всех животных. Но как бы он ни старался, он не мог найти этих молекул. Последствия у этого открытия были потрясающими.

Ранее уже было известно, что у гребневиков достаточно сложная нервная система, но первые эксперименты Мороза показали то, что нервы животных построены из другого набора молекулярных составляющих, отличающегося от набора любых других животных тем, что используют, по словам ученого, «другой химический язык», а сами гребневики являются «морскими инопланетянами».

Если Мороз окажется прав, то гребневики представляют собой эволюционный эксперимент огромных масштабов, который идет уже более полутора миллиарда лет. Этот отдельный путь эволюции, что-то вроде Эволюции 2.0, изобрел нейроны, мускулы и другие специализированные ткани независимо от остальной части животного мира, используя другие исходные материалы.

Гребневик — это животное, которое дает ученым ключ к тому, как эволюция могла пойти другим путем, если бы не появление позвоночных, млекопитающих и человека, которые пришли к господству над экосистемами Земли. Это проливает свет на все те споры, которые бушевали в течение десятилетий: когда мы говорим о нынешней жизни на Земле, то сколько из всего того, что привело ее к такому виду, было случайностью и сколько было неизбежным с самого начала? Если бы эволюция была снова запущена на Земле, повторился бы восход интеллекта во второй раз? И если бы это случилось, могло ли это с легкостью произойти в какой-либо другой ветви животного древа? Гребневик дает очень волнующие намеки, показывая, насколько сильно строение мозга может отличаться от привычного нам. Мозги являются важнейшей частью конвергентной эволюции — процесса, через который не родственные виды развивают схожие черты, чтобы ориентироваться в одном и том же мире. Человек хоть и развил невиданный интеллект, но строение гребневиков наводит на мысль о том, что это сделали не только мы. И тенденция к развитию сложной нервной системы, вероятно, может быть универсальна не только на Земле. Относительно основных животных групп гребневик плохо изучен. Его тело внешне похоже на тело медузы — желеобразный, продолговатый или сферический с круглым ртом на одной стороне обитатель океана. Однако в течение долгого времени ученые их игнорировали. В двадцатом веке на рисунках в учебниках их часто изображали вверх тормашками с ртом, склоненным к морскому дну, как у медузы, тогда как на самом деле в процессе плавания рот их смотрит вверх.

В отличие от медузы, которая использует мышцы, чтобы взмахивать своим телом и плыть, гребневик использует для плавания тысячи ресничек. И в отличие от медуз с их жалящими щупальцами, гребневик охотится с помощью двух липких щупалец, выделяющих клей, что является адаптацией, аналогов которой в животном мире нет. Гребневик — прожорливый хищник известный своей тактикой западни. Он охотится, распространяя свои разветвленные липкие щупальца, чтобы сформировать что-то похожее на паутину, и педантично ловит свою добычу одну за другой.

Когда ученые в конце 1800-х начали изучать нервную систему гребневика, то, что они увидели через свои микроскопы, казалось обычным. Толстый пучок нейронов располагался в нижней части животного, сеть нервов рассеяна по всему телу, и несколько толстых нервных пучков были вытянуты к каждой щупальце и к каждой из ее восьми полос ресничек. Исследования, проведенные в 1960-х с использованием электронного микроскопа, показали, что что-то похожее на тот момент на синапсы между этими нейронами с ячейками, напоминающими пузыри, было готово высвобождать нейротрансмиттеры, которые бы стимулировали соседнюю клетку.

Ученые ввели кальций в нейроны живых гребневиков, заставляя их стрелять электрическими импульсами так же, как это происходит в нервах крыс, червей, мух, улиток и любых других животных. Стимулируя нужные нервы, ученые смогли даже вызвать движение ресничек у существа, вынуждая его двигаться по разным шаблонам, например, вперед или назад.

Иными словами, нервы гребневика выглядели и функционировали так же, как у любого другого животного. Так что биологи решили, что в них нет ничего необычного Этот взгляд на строение гребневика удачно вошел в общую идею эволюции всех животных — идею, которая в итоге окажется неверной.

История губки подтверждала подходящий под общую теорию взгляд на то, что нервная система развивалась постепенно к большей сложности.

К 1990-м годам ученые отнесли гребневиков к низким уровням животной эволюционной цепи, на ветви рядом с книдариями, куда входят медузы, актинии и кораллы. И у медуз, и у гребневиков есть мышцы, у обоих есть диффузная нервная система, которая недостаточно густа для формирования какого-либо нервного узла. И конечно, у обоих мягкие, колыхающиеся и зачастую прозрачные тела.

Ниже гребневиков и медуз на эволюционном дереве расположены две другие ветви животных, которые, несомненно, являются более примитивными: плакозоаны и морские губки, у которых вообще очень мало нервных клеток любых видов. Губка, в особенности, лишь с недавних пор может называться животным: только в 1866 году английский биолог Генри Джеймс Кларк (Henry James Clark) признал за ней этот статус.

Это позволило принять губку в качестве ближайшего к нам связующего звена с древним миром, в котором еще не было животных, а лишь одноклеточные протисты, схожие с современными амебами и парамециями. Исследователи объяснили это тем, что губки развивались, когда древние протисты собирались в крупные колониальные организмы, где каждая клетка использовала свои жгутики — нитевидные структуры, схожие с ресничками — для питания вместо передвижения.

Этот факт подтвердил удобную для всех идею о том, что нервная система развивалась постепенно от меньшей сложности к бо́льшей с каждой последующей ветвью животного древа. Все животные были детьми единственного момента эволюционного творения — рождения нервной клетки. И лишь однажды в своей последующей эволюции эти нейроны пересекли второй важный порог — объединились в централизованный мозг. Эта точка зрения была подкреплена и другой линией доказательств — поразительным сходством того, как индивидуальные нервные клетки были расположены у насекомых и людей в нервных цепях, являющихся основой эпизодической памяти, пространственной навигации и общего поведения. На самом же деле, как считают ученые, первый мозг должен был появиться довольно рано, еще до того, как предки насекомых и позвоночных разделились на своем эволюционном пути. Если бы это было действительно так, то прошедших с того момента 550–650 млн. лет будут представлять собой единственную сюжетную линию с несколькими ветвями животных, развивающихся по одной и той же базовой схеме мозга, вверх и вниз по цепи.

Такое представление об эволюции мозга имело смысл, но, изучая картину в Friday Harbor в 1995, Мороз начал подозревать, что оно в корне ошибочно. Чтобы продемонстрировать свою догадку, ученый собрал несколько видов гребневиков. Он разрезал их нервную ткань на тонкие пряди и обработал их химическими красителями-индикаторами, указывающими на присутствие дофамина, серотонина или окиси азота — трех нейротрансмиттеров, широко распространенных в царстве животных. Снова и снова он смотрел в микроскоп и не видел следов желтого, красного или зеленого цвета.

«Как только вы повторяете эксперимент, — говорит Мороз, — вы начинаете осознавать то, что это совсем другое животное». Он предположил, что гребневик отличался не только от своей ранее предполагаемой сестринской группы — медуз, но также его нервная система не была похожа ни на одну другую на Земле.

Похоже было, что гребневик следовал совершенно другому эволюционному пути, но Мороз не был в этом уверен. И если бы он опубликовал свои результаты тогда, рассмотрев лишь несколько важных молекул, люди бы абсолютно точно отвергли их. «Удивительные утверждения требуют исключительных доказательств», — говорит Мороз. Так что ученый отправился в длинную неспешную дорогу. Такую длинную, что тогда он даже не подозревал, насколько долгим будет его путешествие.

Он подал заявку на финансирование исследования гребневиков другими способами — например, через исследование их генов, но отказался от этой идеи после того, как заявки отклонили несколько раз. В то время он все еще был молод, лишь несколькими годами ранее покинул Советский Союз и только-только начинал публиковаться в англоязычных журналах, где его работы представляли больший интерес, чем ранее. Так что Мороз поставил вопрос гребневиков на задний план и вернулся к своей основной работе — изучению нервных сигналов у улиток, осьминогов и других моллюсков. И лишь по счастливой случайности 12 лет спустя он вернулся к своему старому проекту, который вызывал у него страстное увлечение.

В 2007 он ненадолго приехал в Friday Harbor на научную конференцию. Одним вечером он пробрался к той же пристани, где проводил столько времени в 1995 году. Там совершенно случайно он увидел сверкающих гребневиков, плавающих под светом фонаря. Научные инструменты к этому времени стали более продвинутыми: теперь существовала возможность упорядочить весь геном за несколько дней, а не за годы. Да и Мороз теперь был авторитетным ученым со своей собственной лабораторией в университете Флориды. Наконец он мог позволить себе поддаться любопытству.

Исследователь забросил сеть и выловил из воды около дюжины гребневиков вида Pleurobrachia bachei. Затем заморозил их и отправил в свою лабораторию во Флориде. Уже через три недели он получил транскриптом гребневиков — около 5–6 тысяч генетических цепочек активно работающих в нервных клетках животных. Результаты превосходили все ожидания.

Транскриптом — совокупность всех транскриптов, синтезируемых одной клеткой или группой клеток, включая мРНК и некодирующие РНК, в данный момент времени.

Сперва выяснилось, что Pleurobrachia не обладает генами и энзимами, необходимыми для создания большого списка нейротрансмиттеров, широко распространенных в организмах других животных. Среди недостающих нейротрансмиттеров представлены не только те, что Мороз заметил в 1995 году (серотонин, дофамин и оксид азота), но и ацетилхолин, октопамин, нерадреналин и прочие. Гребневикам также не хватало генов для рецепторов, которые позволяли бы нейронам принимать сигналы с нейротрансмитеров и отвечать на них.

Это подтверждало то, что Мороз годами пытался доказать: тот факт, что в 1995 году ему не удалось найти типичных нейротрансмиттеров в гребневиках, не означал, что тесты не работали. Скорее животные просто не использовали их . Это, по словам Мороза, стало большим сюрпризом.

«Все мы используем нейротрансмиттеры», — рассказывает исследователь. «От медузы до червя, от моллюска до человека и морских ежей, вы всегда увидите стандартный набор сигнальных молекул». Однако каким-то образом гребневики так развили свою нервную систему, что эти роли были исполнены другими, пока что неизвестными молекулами.

Гребневики развились самостоятельно с нуля, используя отличный от любого другого животного на Земле набор генов и молекул.

Транскриптом и геномные цепочки ДНК, найденные Морозом, показали, что у гребневиков также отсутствует множество крайне необходимых для строения нервной системы генов, представленных во всем остальном животном царстве. У гребневиков к тому же не найдены стандартные протеины, называемые ионными каналами. Они генерируют электрические сигналы, проходящие по нервам. А дело в том, что у гребневиков отсутствует ген, направляющий эмбриотические клетки через все этапы трансформации во взрослые нервные клетки. Еще у гребневиков обнаружилась «недостача» генов, ответственных за соединение нервных клеток в комплексные функционирующие сети. «Это гораздо больше, чем отсутствие или присутствие пары лишних генов, это — масштабный и абсолютно и иной дизайн», — утверждает Мороз.

Это значит, что нервная система гребневиков развилась с нуля, используя набор молекул и генов, отличный от любого известного животного на Земле. Стандартный случай конвергенции — поколения гребневиков развивали свою нервную систему, обладая тем генетическим материалом, который был доступен для них. В каком то смысле они создали инопланетную нервную систему — отличную от всего известного нам доселе.

Однако на этом сюрпризы не заканчиваются. Гребневики выделяются из всего царства животных не только за счет своей нервной системы. Гены, ответственные за развитие и функционирование мускул, также были не характерны. У гребневиков отсутствуют целые классы основных генов, формирующих тело и считающихся общими для всех животных. В них входят так называемые микро-РНК гены, формирующие специализированные для органов клетки, и HOX-гены, разделяющие тело на несколько отдельных частей: неважно, идёт ли речь о сегментах червя или о позвоночнике человека. Данные классы генов присутствовали даже в простейших губках и пластинчатых, но все еще не найдены у гребневиков.

Все это приводит к удивительному итогу: несмотря на то, что гребневики более сложные, чем губки и пластинчатые (у которых отсутствуют нервные клетки, мускулы и практически все остальные специализированные клетки), гребневики являются более ранней, старейшей формой жизни в животной эволюционной цепочке. Где-то около 550–750 миллионов лет назад гребневикам удалось создать нервную систему и мускулы, схожие по сложности с аналогичными у медуз, анемон, морских звезд и многих других типов червей и моллюсков, собрав их из альтернативного набора генов.

Мороз пытался опубликовать эти результаты в 2009 году, но заявка была отклонена. Так что он продолжил эксперименты.

Даже когда Мороз укрепился в своих догадках в поздних нулевых, прочие исследовательские группы тоже начали собирать всю известную информацию по данной теме. Это беспокоило Мороза, поскольку он не хотел,чтобы спустя столько лет кто-то получил подтверждениям раньше, чем он смог бы опубликовать свою работу.

Сперва статья в «Nature» в 2008 году подняла вопрос базовой структуры животной эволюционной цепочки, ставя под сомнение тот факт, что губки были первыми и самыми примитивными существами. Данное исследование сравнивало цепочки ДНК 150-ти различных генов с целью реконструкции эволюционных взаимоотношений 77 различных видов животных, в том числе и гребневиков. В данной статье впервые высказывалась мысль, что именно гребневики, а не губки, как считалось ранее, могут быть самыми ранними существами на земле. Стивен Хэддок, биолог из Научно-исследовательского института океанографии в заливе Монтерей, а также соавтор данного исследования пишет, что лишь одна эта мысль подняла «бурю» в научном сообществе.

В декабре 2013 другая группа первой опубликовала данные о геноме гребневика — особи вида Mnemiopsis leidyi, отличной от той, изучением которой занимался Мороз. Кроме того, данная статья, опубликованная в «Science», также предполагала, что именно гребневики, а не губки, являются самой ранней ветвью на древе эволюции из которого позже появились животные.

Несмотря на то, что губки проще, гребневики оказались ближе к истоку происхождения всех животных.

В течение следующих месяцев давно устоявшееся мнение о том, что губки — это самые первые животные на земле, продолжало разваливаться. В январе 2014 года Сэли Лэйс (Sally Leys), один из ведущих мировых биологов, занимающийся изучением губок и работающий в университете Альберты в Эдмонтоне, влился в обсуждение. Он высказал мнение, что губки являлись не более чем колониальной версией одноклеточных организмов, являющихся предками всего живого. Подробные исследования показали, что губки и клетки протистов, под названием хоанофлагеллаты, использовали отличные наборы генов и протеинов для создания схожих структур. Таким образом, губки не могли произойти от чего-либо, связанного с хоанофлагеллатами. Их схожесть под микроскопом была лишь очередным примером конвергентной эволюции: два несвязанных организма создали схожие структуры для выполнения простейших функций, используя при этом различный набор генов в качестве основы.

Данные исследования разрушили первоначальное доказательство того, что губки были самой ранней формой животных. То, что было серьезным аргументом, стало очередным случаем непонимания сути проблемы. Несмотря на наличие более сложных нервной системы, мускул и прочих органов, гребневики оказались более ранней ветвью развития, несколько ближе к истоку нашего царства.

Однако ни одно и этих исследований не занималось детальным изучением нервных клеток. Таким образом большая часть мира все еще оставалась в неведении о главной находке Мороза: независимо созданной нервной системе.

Мороз в эти годы тратил все свое время на закрытие «дыр» в своей доказательной базе. Его группа медленно разбирала последние несколько процентов в геноме гребневика Pleurobrachia. Но некоторые, особо сложные участки в цепочках ДНК этих живых артефактов вводили в ступор даже современные технологии, замедляя работу. Морозу пришлось нанять три дюжины студентов для проведения детализированного исследования того, как гены проявили себя в нервных клетках гребневиков и как эти клетки связали себя в цепочку аналогично тому, как эмбрион превращается во взрослое животное.

В итоге Морозу удалось опубликовать свою работу о геноме гребневиков Pleurobrachia в 2014 году в журнале «Nature». Работа, на которую он потратил 7 лет, окончательно подтвердила, что нервные клетки и нервные системы гребневиков формировались отдельно от прочих животных. И для Мороза гребневики представляют ближайшую альтернативу инопланетному мозгу на Земле.

Гребневики являются экстремальным и точным примером того, что на самом деле является стандартной схемой: нервные клетки точно так же как глаза, крылья и плавники возникали и развивались независимо у множества видов животных. На данный момент Мороз насчитывает от 9 до 12 различных независимых эволюционных истоков: как минимум один в стрекающих\книдариях (группа, включающая в себя медуз и актиний), три в иглокожих (группа, включающая в себя морские звезды, ежей, лилий и плоских морских ежей), один в членистоногих (группа, включающая в себя насекомых, пауков и ракообразных), один в моллюсках (группа, включающая в себя моллюсков, улиток, осминогов и кальмаров), один в позвоночных и, наконец, один в гребневиках.

«Существует больше одного способа создать нейрон и, следовательно, мозг», –говорит Мороз. В каждой из данных эволюционных цепочек вслепую за счет случайной дупликации генов и мутаций были выбраны различные наборы генов, протеинов и молекул для создания нервной системы.

Что удивительно, так это то, как весьма отличные друг от друга эволюционные пути сошлись на модели нервной системы, столь схожей у всех животных. Возьмем для примера работу Николаса Страусфелда (Nicholas Strausfeld), нейро-анатома в Аризонском университете в Туксоне. Он вместе со своими коллегами обнаружил, что нейронные цепочки, ответственые за восприятие запаха, эпизодическую память, навигацию в пространстве, выбор поведения и зрения, у насекомых оказались практически идентичными аналогичным у млекопитающих. И это несмотря на то, что при развитии и формировании использовались отличные, хоть и дублирующие друг друга, наборы генов.

Эти сходства отражают два ключевых принципа эволюции: факторы, которые важны в любом мире, где появилась жизнь. Первый — это конвергенция: две дальние ветви эволюционной цепочки сошлись на идентичных дизайнах для нервных систем, поскольку у них возникла необходимость решения схожих проблем. Второй — это схожая история: идея о том, что эти нервные системы, сформированные по-разному, обладают хотя бы одним элементом со схожим происхождением. В нашем случае, они оба произошли от молекулярных формирующих блоков, возникших в физическом и химическом окружении в ранние годы Земли.

Более того, большая часть сигнальных механизмов во всех нервных системах могли произойти от адаптации, из-за которой определялось выживет ли организм, произошедшей среди первых клеток на Земле 4 миллиарда лет назад. Ранние клетки скорее всего обитали в водоёмах, вроде горячих гейзеров и соляных бассейнов, наполненных растворами веществ вроде кальция, угрожающими живым организмам (Критически важные биологические молекулы вроде ДНК, РНК и Аденозинтрифосфата имеют свойство срастаться с рефракторной массой при воздействии кальция, аналогично накипи на поверхности ванной). Так что биологи предположили, что ранняя жизнь развивалась любыми путями, предполагающими малое содержание кальция в клетках. К данному защитному механизму относится протеин, выталкивающий кальций из клеток, когда его концентрация превышает некоторый предел. Впоследствии эволюция развила эту уникальную реакцию на кальций для работы внутри и между клеток — через контроль движений жгутиков и ресничек, при помощи которых микробы двигаются, либо через сокращение клеток мускулатуры или запуск электрического сигнала в организмах, сходных с нашим. К моменту формирования нервной системы, около половины миллиарда лет назад, по грубым подсчетам, множество критически важных формирующих её блоков уже были созданы.

Если историю Земли перемотать назад, возможно, что эволюция к 2017 году и не пришла бы к тем группам животных, что мы можем наблюдать сейчас.

Эти принципы крайне помогают нам в понимании эволюционного процесса и форм жизни, которые могли бы существовать на Земле и на других мирах. Они проливают свет на относительную важность «случая» и судьбы для формирования траектории эволюционного процесса за миллиарды лет.

Один из Гарвардских палеонтологов Стивен Джей Гуд заявил в своей книге «Wonderful Life» (1989), что случай крайне важен: эволюционная история животных так же сильно зависит от децимаций, как и от инноваций. Он подметил, что в Кебрии 570 миллионов лет назад групп животных (называемых «Фил») было больше, чем сейчас. Но эти ветви животной эволюционной цепочки исчезли из-за массового вымирания. В свою очередь, данные вымирания создали экологические ниши, в которых выжившие группы животных смогли бы развиваться. Что затем дало простор и возможность для эволюции и увеличения разнообразия.

В то же время, Саймон Конвей Моррис, палеонтолог из Кэмбриджского университета, указывает на важность эволюционной конвергенции: эволюция приходит к одним и тем же решениям раз за разом, даже в самых дальних из ветвей животной эволюционной цепочки и даже с самыми разными наборами генов и протеинов, создавая схожие структуры, никак не связанные друг с другом.

Доводя обе эти идеи до логического конца, мы получим поразительный вывод. Если историю Земли перемотать назад, то вполне возможен тот факт, что в настоящее время нам был бы представлен совершенно иной набор животных групп. Млекопитающие или птицы или даже вообще все позвоночные могли бы не существовать. Но эволюция в любом случае дошла бы до столь желаемого ею мозга, просто этот «плод» созрел бы на совсем другой ветви нашего с вами эволюционного дерева.

Пока ученые спорят на тему того, может ли жизнь существовать на других планетах, нам представлена провокационная идея: возможно, жизнь, отличная от всего, что нам известно сейчас и подобная инопланетной, уже существует на Земле. Эта идея о том, что жизнь может возникнуть в одном месте, но больше, чем один раз, а не как представлялось раньше. Наша форма жизни доминирует, пока прочие формы прячутся по углам. Данную «теневую биосферу» не столь легко обнаружить, ведь у ее представителей просто может не быть тех маркеров (ДНК, протеинов и прочих молекул), которые мы ищем для обнаружения жизни.

Филюмы гребневиков не столь экзотичны. Они основаны на той же базовой химии, которая связана с нами, но они все же являются представителями теневой биологии животного мира. Гребневики — это давно потерянные кузены, о которых мы даже не знали.

Так как гребневики создали мозг и мускулы, используя набор генов и протеинов, отличный от любого знакомого нам, мы сталкиваемся с уникальной возможностью изучить несколько необъятных вопросов. Насколько дивергентными могут быть нервные системы? Насколько мы понимаем, как живые организмы ведут себя и реагируют на окружающую среду?

Помимо того, гребневики позволяют нам заглянуть вперед и сделать предположение о том, как нервная система может развиться на других планетах, у более экзотичных формах жизни, не основанных на ДНК и протеинах. Эволюционные биологи сходятся во мнении, что даже жизнь, основанная на экзотической биохимии, все еще будет приходить к аналогичным нам формам организации. Ник Лейн, биохимик Лондонского университета, пишет, что инопланетные формы жизни, скорее всего, будут разделять себя какими-либо мембранами, аналогичными клеткам, и получать энергию за счет разницы в кислотных и ионных концентрациях с одной стороны мембраны относительно другой точно так же, как и клетки на Земле. Химические элементы, полученные из метеоритов, также формируются в мембраны, даже если эти мембраны не состоят из тех же молекул. И как только клеточные мембраны устоятся в биологии инопланетной формы жизни, аналогичная Земной нервная система станет лишь вопросом времени.

Мороз все еще пытается изучить у гребневиков все, что возможно. Эти животные долго были обделены вниманием ученых ввиду своей хрупкости и сложности содержания в лаборатории. Однако Мороз обошел это ограничение весьма экстравагантным способом, приобретя корабль с современным исследовательским оборудованием, позволяющим секвенировать геном, выращивать эмбрионы и стимулировать нейроны живых существ непосредственно на месте. Он надеется, что разобрав нервную систему гребневиков, мы получим подробную информацию о принципах строения мозга в целом. И, следовательно, проверим универсальность данных принципов.

Лишь дойти до данной точки потребовало колоссальных усилий. Для того, чтобы понять, что гребневики оказались столь отличны от всего живого, Морозу пришлось отречься от множества информации, полученной от прошлых ученых. «Поскольку моя «первоначальная гипотеза была именно тем, что было написано в учебниках», переход на новый образ мышления занял у меня 20 лет», — рассказывает Мороз.
____________________________

Лайк, подписка: https://t.me/aboutscience

Оригинал: https://aeon.co/essays/what-the-ctenophore-says-about-the-evolution-of-intelligence

)
Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade