Умберто Эко. «Откровения молодого романиста».

В 2008 году Умберто Эко выступил с серией лекций в Гарвардском университете. Тексты лекций собраны в книге «Откровения молодого романиста». Я выписал те цитаты из книги, которые, на мой взгляд, дарят чувство радости от чтения и создания текстов.

Источник: http://www.wivenhoebooks.com/wordpress/wp-content/uploads/2013/08/eco2.jpg

Автор художественного произведения не предлагает читателю готовый рецепт, но просит найти решение самостоятельно.

Что я делаю на протяжении всего срока литературной беременности, как готовлюсь к рождению очередного романа? Я собираю документы, путешествую, посещаю множество мест и черчу карты, описываю и зарисовываю схемы зданий (или, в случае «Острова накануне», корабля) и лица моих будущих персонажей. Для «Имени Розы», например, я нарисовал портреты всех без исключения монахов.

Я провожу годы в подготовительной работе внутри некоего зачарованного замка, полностью абстрагировавшись от окружающей действительности. Никто, даже мои близкие, не знают, чем именно я занимаюсь. Со стороны кажется, будто я делаю множество разнообразных дел, хотя на самом деле я постоянно сконцентрирован на поиске идей, образов, слов для романа.


Прозаическим текстом управляет латинское правило rem tene, verba sequentur («держись сути дела, а слова придут сами»), тогда как для текста поэтического пословицу следует перевернуть: «держись слов, а суть придет».

После того как автор сотворит свой особый повествовательный мир, слова неизбежно придут сами, причем именно те, которых требует данный мир.

Чем бы ни был постмодернизм, я пользуюсь как минимум двумя типичными для него приемами. Первый — интертекстуальная ирония, то есть либо прямое цитирование, либо наличие в тексте узнаваемых (в большей или меньшей степени) ссылок на прочие известные тексты. Второй прием — метанарратив, то есть мысли и идеи, которые несет в себе текст как таковой, когда автор напрямую говорит с читателем.


Предназначение литературы не только в том, чтобы развлекать и помогать расслабиться. Она также должна воодушевлять и провоцировать на повторное и даже многократное прочтение одного и того же текста, чтобы лучше понять его. Таким образом, по моему глубокому убеждению, двойное кодирование — не аристократическая придурь, а способ проявить уважение к доброй воле и умственным способностям читателя.

Текст есть приспособление, созданное, чтобы спровоцировать как можно большее количество толкований.

Текст — это инструмент, создающий для себя образцового читателя. Это читатель не из тех, кто выдвигает «единственно правильное» толкование. Текст чувствует своего образцового читателя и априори наделяет его правом пробовать бесконечное число интерпретаций.

Под «социальным достоянием» я подразумеваю не только некий состоящий из набора грамматических правил язык, но всю энциклопедию, то есть сумму тех знаний, что накоплены в процессе использования этого языка: порожденные им культурные традиции и набор всех существующих и существовавших интерпретаций множества написанных на этом языке текстов, включая текст, читаемый в данный момент.

В промежутке между непостижимой историей текстотворения и бесконтрольным самотеком его будущих прочтений текст как таковой по-прежнему представляет собою утешительную в своем постоянстве сущность, надежную опору для всех нас.


Читая художественный текст, мы тем самым вступаем в безмолвное соглашение с автором, который притворяется, что мы воспринимаем его всерьез. Таким образом, каждый писатель создает возможный мир, и все наши суждения об истинности и ложности базируются на законах этого мира.

Для поддержания постоянной эмоциональной взаимосвязи с обитателями возможного мира литературного произведения должны соблюдаться два условия: (1) читатель обязан жить внутри возможного литературного мира, как если бы он грезил наяву, и (2) он должен вести себя, словно он один из персонажей.

Основной урок «Моби Дика» состоит в том, что Кит плывет, куда пожелает. Природа убедительной достоверности всех великих трагедий зиждется на том факте, что их герои вместо того, чтобы избегнуть жестокой участи, низвергаются прямиком на дно пропасти (вырытой, кстати, собственными руками), поскольку не подозревают, что их ожидает в будущем; а мы, прекрасно понимающие, куда они слепо движутся, не в силах их остановить.

Литература намекает нам, что, возможно, наши представления об окружающем нас «реальном» мире столь же несовершенны, сколь несовершенны представления литературных героев о вероятных мирах их произведений. Вот почему удачно написанные литературные герои воспринимаются как образцовые прецеденты «реальных» человеческих жизней.


Истинное предназначение любого хорошего перечня в том, чтобы донести до читателя идею бесконечности и головокружительное ощущение et cetera.

Появление этого перечня в романе оправдывается поистине немыслимым количеством странного и небезопасного люда, бродившего тогда по итальянским городам и весям, однако понятно, что удовольствие размазать эту кашу на столько страниц я доставил исключительно из любви к flatus vocis — звучанию слов.

Лишь взглянув на списки Джойса или Борхеса, понимаешь, что составлены они не потому, что авторы не могли подобрать слов, но из желания хватить через край, объять необъятное, упиться словами, из любви к множественности и безграничности (изредка переходящей в одержимость).

Всемирная паутина, это «вместилище всех списков», бесконечная по определению, поскольку непрерывно развивается — и как кладезь данных, и как лабиринт. Из всех доступных человеку головокружительных наслаждений она сулит самое мистическое. Она почти полностью виртуальна и действительно готова снабдить любого каталогом информации, завладев которым он чувствует себя обогащённым и почти всемогущим. Вот только закавыка: никто не знает наверняка, какие из ее элементов указывают на данные из реального мира, а какие нет. Разница между истинным и ложным больше не существует.