Шукшин, или протокэмп
Давайте начнем с того, что вспомним Остапа Бендера, издевательски поддакивающего Лоханкину по поводу великой сермяжной правды: “ — Сермяжная? — задумчиво повторил Бендер. — Она же посконная, домотканая и кондовая?”. Это будет своеобразным эпиграфом к тексту.
Можно долго и до хрипоты спорить, существует ли она, сермяжная правда, действительно ли в простых мыслях, вещах, в романтике, банальности и обыденности можно найти истину. Окончательного ответа не будет, так что вопрос этот приобретает считай что политическую окраску.

Стоит вспомнить и идею пасторали, которая много раз призывалась на помощь в борьбе с зашедшим в тупик модернизмом. Возьмем сложные концепты и поместим их в простых, честных героев, которые будут задумчиво вещать об истине на фоне умиротворяющих сельских ландшафтов. Политика противопоставления пасторали зашедшему в тупик, способному говорить лишь о себе искусству вполне понимаема и даже вызывающет сочувствие: переизбыток тонкого, томного и ранимого искусства чреват декадансом, а за ним уж так или иначе грядет возвращение сермяжности (от отчаяния и усталости, томные декаденты быстро надоедают), так что лучше уж заранее принять меры. Иными словами, если есть способ предотвратить полное замыкание искусства в своей усложненности, то почему бы им не воспользоваться?
Важно только одно: всегда помнить, что это лишь искусство, которое не говорит о реальном мире и не пытается его отразить, а лишь старается переструктурировать культурный багаж общества в удобоваримую форму. По сути дела, для этого и создаются различного рода утопии (в том числе и пасторали), это образы общества, которые призваны служить не столько идеалами, к которым необходимо двигаться, сколько просто вместилищами для идей “ах, если бы!” и “наверное и такое возможно”.
Проблемы начинаются в тот момент, когда пастораль внезапно оказывается моделью реальности, пусть и не существующей в данный момент, но (может быть) ждущей нас в будущем. Именно тогда у нас и появляются различные утопии (один из вариантов, кстати, соцреализм), образы прекрасного, цветущего общества существуют поверх реального положения дел, затмевая его. А что, так же идеологически правильнее.
Соцреализм — один из самых опасных вариантов утопии, она ведь расположена здесь и сейчас, просто словно бы немного в другом измерении: в реальности не увидишь, но на самом деле все обстоит так, как показывает нам кино. На смену соцреализму, конечно же, придет соц-арт, высмеивающий эти попытки подмены реальности и идеала, разнузданно сменяющий пастораль кэмповым лубком, но нам сейчас интересно другое. Не только соц-арт может с этим бороться, иногда сопротивление можно найти и в совсем неожиданных местах.
Именно в этот момент на сцену выходит Василий Шукшин, а если точнее, то его последняя режиссерская работа “Калина красная”. Именно Шукшин, автор, казалось бы, являющийся чуть ли не символом сельской романтики, истины мелочей, наносит удар по этой идеологии.

“Калина красная” словно бы является финальной точкой деревенского романтизма, окончанием пасторали, закрывающей этот дискурс изнутри. Это фильм про невозможность разобраться в себе и в мире, используя данные обществом средства — как раз таки русскую идею, пасторальность и, в нагрузку, блатную романтику.
Первые кадры картины — нарисованные на заднике сцены березки, фильм словно бы сразу сообщает нам, что нет смысла искать в нем реальность, разговор дальше пойдет лишь о том, что создает искусство. Главный герой фильма, Егор Прокудин, выходит из тюрьмы и пытается наладить свою жизнь, исправить все то, что не работает должным образом, но дело в том, что в его распоряжении есть только два дискурса — народный и блатной, и оба они не могут дать ему ничего, кроме череды тупиков, двигаться из которых просто некуда.
Шушкин переполняет фильм клишированными образами, доведенными почти что до абсурда: герой, который не может пройти мимо берез без того, чтобы не поговорить с ними, называя сестричками и невестушками, и не пообниматься. “Постой, паровоз, не стучите колеса” как один из основных саундтреков фильма (и это уже после “Операции Ы”), почти что байронический монолог главного героя, угрожающего утопить провинциальный город в пучинах разврата.

Интересно, что весь фильм не дает зрителю никаких оснований, чтобы разобраться в том, насколько сильно его создатель верит в то, что говорит. Всегда остается сомнение в том, насколько искренне здесь звучит Шукшин. Передоз клишированных образов — симптом иронической дистанции, или всего лишь преклонение автора перед темой? “Калина красная” представляет из себя лубочный мир, крепко держащий своих героев, из него невозможно вырваться, ведь для того, чтобы ускользнуть, надо иметь какие-то иные идеи, другой язык. Герой обречен вовсе не из-за своих ошибок или недостатков, его подводит неспособность говорить о важных для него вещах, невозможность сойти с проторенных тропок сермяжного дискурса.
Во всем фильме есть только две сцены, которые совершенно не вяжутся с образом мира: записанный скрытой камерой монолог пожилой женщины о сыне, которого она давно не видела, и реальная запись выступления тюремного хора, контрастирующая с началом картины. Эти две точки вторжения реальности словно бы подчеркивают искусственность мира “Калины красной”, его оторванность от настоящей жизни. Вот мы видим пожилую женщину (не актрису), которая рассказывает о потерянном сыне, она говорит почти что спокойно, но за ее ровным тоном скрывается подлинное горе. Следующая же сцена — герой Шукшина плачет на траве, его эмоции поражают своей яркостью, почти что на грани переигрывания. Что же это такое? Ведь режиссер не мог не понимать, что первая сцена разрушает вторую, делает ее нелепой, неуместной?
Именно здесь и пора вспомнить о кэмпе. Что такое кэмп? Немного упрощая и огрубляя: это новый способ видения, умение находить смешное в на самом деле очень грустных вещах — попытках искусства показать нам реальность, природу. Неуклюжие попытки подражания смешат нас. Отсюда и появляется новый вид удовольствия: так плохо, что уже хорошо. Именно здесь и происходит разделения: плохое искусство, на которое можно смотреть кэмпово может быть как неосознанным (возьмите идеализированное деревенское кино) так и просчитанным (злое издевательство над дискурсом, тщетно пытающимся говорить о чем-то вне себя). Шукшин же словно бы стоит между этими двумя направлениями, уже осознавший, что сермяжность не может ничего сказать о мире, но еще не способный выйти за ее пределы. “Калина красная” — полуосознанный кэмп, изнутри дискурса, да, но уже с полным пониманием того, что пора закрыть эту тему. По сути дела мы можем сомневаться в том, насколько далек автор в этом фильме от сермяжного дискурса, не быть до конца уверенными — а не стеб ли это? Утрирование клише как прием или как простая черта авторского стиля. Но можно быть уверенным в одном, “Калина красная” — является полностью честной в отчаянии героя найти хоть что-то во что можно верить. По сути, это монолог Шукшина о своей неспособности говорить.

А теперь, заканчивая теоретизирование, пора немножко сказать и о фильме как таковом, поскольку он может доставить удовольствие и вне любых концептов. Режиссер и исполнитель главной роли сам Шукшин, а значит нас ждет огромное количество лингвистических шуток (взять хоть коньяк “Ремы Мартын”) и самоиронии: важная черта фильма — очень странное положение главного героя. Егор Прокудин словно бы на какое-то время становится режиссером Шукшиным, делая метакомментарии по поводу фильма в целом, оценивая самого себя как персонажа. Вот он проникновенно говорит о своей тяжелой жизни, но внезапно меняет стиль игры, смотрит в камеру и начинает равнодушно и отстраненно говорить о дальнейшей своей судьбе. Герой Шукшина здесь иногда передает речь автору, что производит колоссальное впечатление на зрителя. Отдельное удовольствие доставляют периодические выпады Шукшина в сторону различных культурных клише его времени: это и деконструкция блатной романтики, и высмеивание печального непонятого героя. “Калина красная” — это очень противоречивый, странный фильм. Он не похож на другие фильмы Шукшина (разве что в самых общих чертах), скорее он выглядит путешественником во времени, оказавшимся в 70-х, хотя принадлежит скорее 90м.
В общем, “Калина красная” — фильм, который может понравиться любому зрителю, и ищущему простой, честной и грустной истории, и желающему постебаться над сермяжностью, вопрос только в вашей оптике, а уж найти в этом фильме можно все, что вам угодно — знак качества.
Автор : Александр Кечик
