Об одном стихотворении Иоанна Геометра
В этой заметке мне бы хотелось немного разобрать одно из стихотворений византийского поэта второй половины X века Иоанна Кириота (он же Геометр). Этот поэт, ярчайший представитель так называемого Македонского Возрождения, оставил после себя немалое количество поэм, эпиграмм и гимнов. Итак, первым делом полный текст интересующего меня стихотворения:
“Об Апостасии” (“Восстание”)
Потоки крови, небо, вмиг на нас обрушь,
А ты, о воздух, облачись в кромешный мрак,
Земля, разверзнись, подо мною расступись,
Рви на себе деревья, словно волосы,
И покрывалом скорбным лик себе закрой —
Пусть зелень почернеет вся от слез твоих!
Залит Восток весь нынче кровью родственной,
Что было некогда единым — делит меч.
О, горе! Рубит он и семьи, и людей:
Отец убить взалкал своих родных детей:
И руки отчей кровью обагряет сын,
И в ярости направил острый нож
Брат в сердце брата. О, великая печаль!
В ужасных корчах вся земля колеблется:
Дрожит она внутри — снаружи молнии
Испепеляют самый пепел пламенем.
Срывают города зубцы со стен своих
И наземь их бросают с плачем горестным —
Так волосы себе рвут девы в трауре.
Арабам радость — города ромейские
Им подать шлют, они ж за кровь невинную
Подарков ждут, над нами измываются!
Вот сколь несчастий претерпел один Восток —
А кто опишет бедствия на Западе?
Там скифов орды рыщут вдоль и поперек,
Вольготно им, как будто на своей земле.
Иссяк источник силы, чести, мужества,
Под корень срублено то древо, что железную
Давало поросль; и младенцев поколение
Уже рассечено — иные с матерью,
Других же враг похитил стрел насилием.
Повергнуты во прах большие города;
Где люди жили, там сейчас коней пасут.
О, как мне не заплакать, поглядев вокруг!
Горят поля, деревни гибнут в пламени,
Но что с тобой, Византий, город царственный?
Что за судьба тебя гнетет? Скажи мне, Град:
Ты бедами всех превзошел, как раньше всех
Превосходил благополучьем — каждый день
Не ты ль трясешься, рушишь стены, весь дрожишь?
Из тех, кого ты вырастил своим теплом,
Одни уж пали в битвах, посеченные
Мечами собственных родных. О, море бед!
Другие ж бросили прекрасные дворцы,
Бегут в ущелья, на пустынных островах
Нашли пристанище, от страха чуть дыша.
И даже претерпев все это (Судия!
Твоим веленьем!), ни один не растопил
На сердце черствый камень, брата не обнял,
Не уронил слезу, залог спасения.
И даже солнце погрузилось в черный мрак,
Луна поблекла в пелене затмения,
И новая зловеще вдруг звезда зажглась,
Неслыханное чудо — а моим грехам
Все нет конца, предела нет беспечности.
О, Боже-слово, милость мне свою яви!
Твое всесильно око: прекрати резню,
Раздоры, битвы, мятежи и приступы,
Погони, бегства, грабежи, и суд, и месть.
Я знаю, пожалел ты и Ниневию,
Помиловал народ, погрязший во грехе.
Се стадо, что своей ты кровью выкупил.
«И я — загон твой, Иисусе!» — вопиет
Византий, чтоб о нем ты не забыл
Среди пучины бед — доколь еще страдать?

Итак, что же у нас тут? Первые же строки наводят читателя на самый мрачный лад. Что опечалило прославленного поэта и заставляет едва ли не рвать волосы на себе?
Залит Восток весь нынче кровью родственной,
Что было некогда единым — делит меч.
О, горе! Рубит он и семьи, и людей:
Отец убить взалкал своих родных детей:
И руки отчей кровью обагряет сын,
И в ярости направил острый нож
Брат в сердце брата. О, великая печаль!
В этих строках мы видим очевидное свидетельство того, что в какой-то момент византийцы пошли войной друг на друга. Что же произошло? Учитывая, что Иоанн Геометр писал о событиях своей эпохи, то, с великой долей вероятности, имеется ввиду один из двух масштабных малоазиатских мятежей, устроенных местной аристократией, хранящей давнюю обиду на Константинополь. Оба мятежа едва не стоили жизней представителям правящей Македонской династии и их сторонникам.

“Арабам радость — города ромейские
Им подать шлют, они ж за кровь невинную
Подарков ждут, над нами измываются!
Вот сколь несчастий претерпел один Восток!”
Этот отрывок наименее загадочен. Арабы с VII века изрядно доставали Империю, откусывая от неё куски один крупнее другого. К концу X века ситуация, впрочем, постепенно складывалась в пользу ромеев. Византийские войска уже отбили Крит, Кипр, Киликию и совершали успешные походы в Сирию. Однако враги из числа мусульман никуда не делись. Сирийские эмираты вкупе с Фатимидским султанатом в Египте были всегда рады лицезреть свары ромеев, дабы поживиться затем на руинах.

“А кто опишет бедствия на Западе?
Там скифов орды рыщут вдоль и поперек,
Вольготно им, как будто на своей земле”.
Балканские провинции Византии не являлись образцом спокойствия, причём никогда. Основанное Аспарухом (Первое) Болгарское царство на несколько веков стало сильнейшей головной болью для Империи. А во времена, в которые жил Иоанн Геометр, к болгарам добавилась ещё честная компания из венгров, печенегов и русов. Бедствия западных фем явно сильно беспокоили поэта, ведь помимо достаточно эпизодического упоминания в “Апостасии” Иоанн пишет ещё несколько стихотворений: “На Комита”, посвящённое болгарскому военачальнику и царю Самуилу Комитопулу, а также “Прощание с родиной”, где Кириот описывает собственную поездку на запад.
Что до данного отрывка, то здесь, скорее всего, имеются ввиду русы, ибо у ромейских хронистов в силу желания подражать античным авторам имелась извечная склонность именовать народы северного Причерноморья скифами в память давным-давно исчезнувшего, но оставившего о себе сильную память народа. К тому же не стоит забывать, что Кириот был свидетелем похода Святослава Игоревича на Дунай, что должно было повлиять на сюжет его стихотворения.

“Но что с тобой, Византий, город царственный?
Что за судьба тебя гнетет? Скажи мне, Град:
Ты бедами всех превзошел, как раньше всех
Превосходил благополучьем — каждый день
Не ты ль трясешься, рушишь стены, весь дрожишь?”
В этом отрывке Кириот особенно тоскует по славному и добродетельному прошлому византийской столицы, которая нынче, напротив, погрязла во зле и пороках. Весьма, надо сказать, забавная идеализация города, если не забывать, что Константинополь, при всех его неоспоримых достоинствах, всю свою историю являлся первоклассным серпентарием для самых смертоносных и ядовитых змей в людском облике. Впрочем, столицу и впрямь Иоанн любил. В другом своём произведении “На афинских философов” поэт высмеивает современных ему афинян, кичащихся своим славным прошлым, и завершает эпиграмму словами: “А мудрость — та живет в Константинополе”.

“И новая зловеще звезда зажглась”.
А вот это очень любопытная строка. Кого или что подразумевает Иоанн под этой звездой? Уж не Василия ли Второго, которому предстоит стать ночным кошмаром для своих врагов, особенно болгар? Пока что будущий Болгаробойца молод, неопытен и неудачлив, но его время вот-вот настанет. Тут Геометру и порадоваться бы появлению героя, сравнимого со славой кумира поэта, Никифора Фоки. Да только вот Иоанн в своё время входил в круг Василия “Нофа” Лакапина, всесильного евнуха, второго человека как при Фоке, так и при Цимисхии, а при молодых Василии и Константине VIII так и вовсе чуть ли не первого, оттесняя братьев-базилевсов от реальной власти. Когда же старший из юношей расправился со своим тёзкой и родичем (Лакапин приходился Василию II двоюродным дедом), то со своих постов пинком полетели и его протеже, включая Иоанна Геометра. Поэт своего падения не забыл, потому и именовал впоследствии императора не иначе как “злобный фараон”. Так что вполне может статься, что этот отрывок — вовсе не отсылка к чему-то мистическому, а резкий выпад по вполне конкретному адресу.

О, Боже-слово, милость мне свою яви!
Твое всесильно око: прекрати резню,
Раздоры, битвы, мятежи и приступы,
Погони, бегства, грабежи, и суд, и месть.
Я знаю, пожалел ты и Ниневию,
Помиловал народ, погрязший во грехе.
Се стадо, что своей ты кровью выкупил.
«И я — загон твой, Иисусе!» — вопиет
Византий, чтоб о нем ты не забыл
Среди пучины бед — доколь еще страдать?
Несмотря на глубоко пессимистичный лад стихотворения, Иоанн Кириот молит Бога, чтобы вскорости беды оставили страну. И действительно: при Василии II Империя достигнет апогея своего могущества и славы со времён арабского нашествия. Затем, конечно же, настанет эпоха медленного увядания, но в силу естественных причин поэта уже заботить это вряд ли будет.

