Пищевая ценность

Однажды Хоппо чрезвычайно захотелось есть. Но вставать с удобного старого вконец протёртого мягкого кресла, где он расплылся подтаявшим студнем, Хоппо явно не желал.

— Фень, дай мне еды, я голоден! — воскликнул он.

— Чего ты хочешь? — спросила Фенечка.

— Не знаю, приготовь что-нибудь.

— Сейчас, я подумаю.

Так прошло полчаса.

— Ну где ты там? — недовольно заныл Хоппо.

— Сейчас, — донеслось из закутка кухни их крохотной социальной квартирки, у некоторых богатых людей гардеробные больше по размеру.

И прошла ещё четверть часа.

— Да что ж такое! Где же еда?! — совсем завозмущался Хоппо, слушая своё безудержное урчание в животе, нарастающий животный рёв при одной мысли о пище.

— Её нет, — пришла к нему и грустно констатировала Фенечка, выпятив нижнюю губу.

— Но… Но… Но что же ты всё это время делала?

— Я думала, как приготовить “что-нибудь”. И не придумала. Прости. Я запуталась.

— Ох… Какой же я дурной, что неправильно сформулировал запрос. Я сам виноват, — посетовал Хоппо, буквально истёк из кресла на пол и на карачках двинулся на кухню, громыхая острыми коленками. Исчез из виду за углом. Таким же четвероногим аллюром иноходца вернулся обратно с куском хлеба в зубах. Заполз обратно на кресло с ногами, сжевал хлеб и стало ему легче. И впрямь чуть полегче.

— Знаешь, я только что посетил нашу кухмистерскую и понял, что мы слишком, слишком сильно зависим от еды, — глубокомысленно подытожил он.

— Да! Люцерна, корова, мальчик. Пищевые пирамиды. Пирамиды власти. Магические пирамиды инков и египтян. И все они молились солнцу. Всё это подозрительно похоже. Вот бы могли питаться от солнышка или хотя б из розетки. Тогда бы мы освободились! Я тоже не люблю голодать. Но и есть зверюшек я тоже не хочу.

— И голод — лучшая приправа, очевидно же. Но почему у нас всё время так мало еды?

— Ты её всю съедаешь, а новую доставать не хочешь, — развела руками Фенечка.

— Опять же о твоих пирамидах… Вот эти базовые потребности из пирамиды Маслоу — они мне всю жизнь и загубили. В мире есть царь, этот царь беспощаден — голод названье ему! — с выражением и драматическими жестами продекламировал последнюю фразу Хоппо перед единственным зрителем.

— Ты всё время думаешь и перебираешь в памяти цитаты, а думанье забирает у тебя энергию. Поменьше думай, как я, например. И тебе будет поменьше хотеться есть.

— Проблема в том, что большая часть моих раздумий — это мечты о еде, высказывания о еде, стихи о еде, представление идеальной еды, визуализация еды! Получается порочный круг: чем меньше у меня еды, тем больше я размышляю о еде. И тем больше трачу последних калорий на это.

— Тогда мы пропали, — Фенечка вдруг осознала всю ужасную глубину их пропащности, глаза её наполнились неподдельным страхом, печалью.

— Да уж. Вот это проблема, — Хоппо тоже стал всерьёз озадачен. — Но! Иногда ведь рождаются и умные мысли. Вот одна из них. Слушай. Мой организм работает и слушается моей воли за еду, и больше ему ничего не надо, собственно. Но ведь я — это не только мой организм, а нечто большее — душа, личность. Отсюда вопрос: тогда за что работать и подчинятся чужой воле мне?

— Ты всё равно не работаешь. Но тебе и не нужно. Давай обниматься лучше, греться. Экономить тепло. Очень много ещё тратится просто на обогрев. Мы впустую растрачиваем драгоценное съеденное!

— Да, но если я голоден, то я существую, — философски изрёк он, продолжая рассуждения, опять переходя на театральность, одновременно ища рукой старое покрывало, завалившееся за кресло. — Осязаю, обоняю, предвкушаю. Если я хочу есть — я есть! Впрочем, под хорошим соусом можно съесть и собачью какашку. Я не привереда.

— Что правда, то правда.

— Эх, сейчас бы хоть кедровых орешков горсточку…

И они сладко, очень сладко, до приторности, как белый шоколад политый сгущённым молоком, обнялись.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.