Роман

— Елизавета Павловна, вы пишете романы? Я просто не могу поверить, — вздыхал медовым голоском и гнусовато сопел Чугайнов, пока изучал страницы текста на матовом толстенном столе, схватывая натасканным профессиональным взглядом отдельные предложения и восторгаясь. — Прекрасно! Изумительно! Но зачем вам? Это! В наше-то время. Когда практически все тексты пишутся нейросетями. У вас же есть дела поважней. У вас столько дел!

Белокурая Елизавета Соловей в бирюзовом платье-футляре и массивном колье с крупными тёмными камнями, свежая, привлекательная, словно только что вышедшая из волны Бухты Совершенных Очертаний, смотрела на него с чарующим, но волевым любопытством с другой стороны длиннющего стола переговорной комнаты. Словно с противоположного берега. Высокое лицо её было вытянуто в правильной плоскости, в отличие от сплющенной тыквы Чугайнова. Тонкая переносица смотрелась лёгкой контурной линией на умном ироничном лице. И этот взгляд — с прохладцей, но цепкий, постоянно сканирующий мимику собеседника. Лишь чуть вздёрнутая верхняя губка выдавала в ней повышенную чувственность.

— А отчего б и не писать, дорогой мой Миша? Когда пишу — мир слушает меня и внутренний мой голос. Размышляет, — Елизавета сделал паузу и нешуточно изобразила глубокие размышления вселенной. — А после, может быть, воплощает мои мысли в жизнь. Что может быть важнее? Хочу вписать пару строчек в мировую книгу жизни. Я словно говорю в эти минуты с заоблачными жителями иных миров, богами. А всё остальное — пыль, суета. Дела? Я ими лично почти не занимаюсь.

— Но я думал ваш бизнес: все эти встречи, переговоры, договоры.

— Ох, верно ты смеёшься. Да у меня ведь сотня замов. И даже если захочу конной прогулкой насладиться на самой заре — уж рядом вскочит соответствующий зам, конюший.

— Но вы ведь с экранов целый день не сходите, выступаете. Ваши шоу. Я же вижу краем глаза другой раз. Когда вы всё успеваете?

— Это анимированная графика, говорящая любые фразы. Правда, хороша чертовка? Действительно же, я снимаюсь не чаще раза в месяц. А иногда и реже.

— Ах, значит и тут имитация… Не отличить! Какие технологии пошли, а! Но… Как мне публиковать ваш роман?

— Частями. Небольшими. Страниц по семь ежедневно. Маленькими главами. Большие — разбивая на фрагменты. Ты ведь довольно именит. Известный автор. Сколько там тебя читают? Полмиллиона? Я сделаю, что ты будешь в двадцать раз популярней. Направим на тебя свет рекламных прожекторов, маркетинга, поверь мне, это не вопрос.

— Я даже совсем потерялся от вашего напора. Но как быть с моим участием в написании? Я как-никак писатель, а не литературный негр. Хотя бы редактура. Хотя бы что-то. Пару вензелей от меня.

— Не требуется. Роман готов до последней запятой. Вопрос лишь в том, чтоб не от моего имени его публиковать. Не спрашивай зачем и почему. Так надо, Миша. И… ты ведь саб? — последнее слово прозвучало с её сочных карминово-красных губ звонко, подобно удару маленького хлыста.

Чугайнов немного застеснялся, опустил глаза, но старательно вежливо утвердительно кивнул, как будто помолился своему маленькому божку.

— А свитч персональный или… Хотя о чём же это я? Универсальный. Ведь ваша братия не любит постоянства. К чему долгие контракты, когда мир меняется ежеминутно. Но так даже лучше. Тогда я выкуплю тебя на пару ближайших лет. Будешь обеспечен.

— Я даже не знаю, как вас благодарить, Елизавета Павловна, мой контракт как раз заканчивается в этом году и я думал…

— Знаешь, Миша, знаешь. Но не нужно льстивых слов. Ты докажи мне верность. Смелее. Покажи мне pledge allegiance, покажи мне преданность свою.

Чугайнов почувствовал, как стручок его набухает.

— Разрешите быть полезным… — промямлил он неуверенно подымаясь из-за стола.

— Давай поближе. Не теряйся, — она достала необходимые вещицы из сумки на столе.

Чёрный кожаный ошейник. И шёлковый красный поводок. Чугайнов услужливо подошёл к её креслу, опустился, лицом в колени Елизаветы. Пахнет вкусно. Соловей аккуратно застегнула ошейник. Намотала поводок на одну руку, другой направила его голову вниз. Чугайнов принялся быстро и старательно вылизывать носок чёрного сапога на высоком каблуке. Ох, и сладенький сапожок, пряничный! Поводок натянулся, шею сдавило. Раскрасневшийся лицом Чугайнов почувствовал, что кислорода в голове становится меньше. Мысли и сомнения таяли. Оставляя только солнечную радость и страсть. Он начал поскуливать.

Соловей взирала на его поползновения с ледяным спокойствием. Потом поднялась с кресла, перекинула длинную ногу через поводок, задрала сзади край платья, обнажив литые загорелые подкаченные бёдра, и сильно потянула привязь на себя. Чугайнов уткнулся лицом в её неприкрытую бельём гладкую промежность. Она плавными круговыми движениями заводила тазом, помечая, помазывая эту не самую привлекательную, но сообразительную голову, как свою новую собственность. Губы приникли к губам.

— А. Не сказала главного, — вдруг вспомнила Елизавета. — Роман называется ”Невроз”. На этом названии я остановилась.

Чугайнов не ответил. Он продолжал шевелить языком. И только угукнул в знак понимания.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.