Когда ее нет

Дышится спокойно и легко. Дни наполняются множеством важных дел, предвкушением воплощения целей, радостным ожиданием скорых чудес. Ты понимаешь, что абсолютно открыт всему миру, но, несмотря на то, что сердце и душа у тебя нараспашку, ты не чувствуешь себя уязвимым, слабым и незащищенным. Ты питаешься своим же внутренним светом, который постоянно пополняется любовью, которую ты ищешь (и находишь) везде: в природе, в людях, в работе, в книгах и фильмах, мыслях и разговорах. Этот свет и эта любовь согревают тебя и дают иммунитет от различных бед.

Чувство наполненности, необыкновенного единения со всем миром не опьяняет тебя и не сводит с ума — оно есть твой личный perpetuum mobile, залог твоей самореализации и того, что завтра будет лучше, чем вчера. Ты постоянно работаешь на это “завтра”, не забывая про вчера, но и не живя в нем, и трепетно относишься к тому, что происходит сегодня, сейчас.

А потом вдруг бац! И приходит она. Разливается по твоим венам как жгучая текила, сыплет на твои раны солью, то стукает о лед, то бросает в горячее пекло, изматывает, сводит с ума. Сначала тебе так хорошо, и ты упиваешься новыми чувствами, не замечая, что мир вокруг незаметно становится все более блеклым. Ты перестаешь получать удовольствие от того, что тебе так нравилось раньше. Хочется быть с ней, в ней, рядом с ней… Хочется растворяться, хочется подчинять, хочется быть единым целым — как будто раньше ты был какой-то частью, неизвестно кем и почему оторванной и выброшенной в свободное плавание. Постепенно ты строишь плотными кирпичиками стену вокруг себя, хотя вроде бы она должна еще больше открыть тебя миру… Но куда уж больше? Стена смыкается, и ощущаешь неведомое доселе чувство, и имя ему одиночество.

Почему же так происходит?

“Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен к остальным ближним, его любовь это не любовь, а симбиотическая зависимость или преувеличенный эгоизм”, писал Эрих Фромм.

И действительно, почему вдруг стало так, что всего один какой-то человек вдруг стал тебе дороже всего остального? Не иллюзия ли это, помноженная на игру либидо, стремление быть как все (то есть, в паре с кем-то), привнесенные окружением и культурными парадигмами приоритеты создания крепкого союза… во имя чего-то. Чего? Союз во имя взаимного разрушения? Свет, который был в тебе раньше, ведет себя совсем не так, как прежде. Он то затухает до слабенького мерцания, то разгорается так, что вот-вот, кажется, взорвется. Почему? Потому что он направлен не на созидание. Потому что направлен он сейчас на одно-единственное существо, и так уж выходит, что этого света для него оказывается либо слишком много, либо ничтожно мало. Тебе становится все сложнее настроить этот механизм, приноровиться к его сбивчивой работе. Ты не понимаешь самого себя. Ты не можешь творить. Все вокруг становится ярким и интересным лишь тогда, когда происходит так, как тебе надо — одно мелкое эгоистичное желание (слово, объятие, поцелуй) способно в один миг вознести тебя до небес… Но на один лишь миг! Потом ты снова падаешь в пропасть.

Все проходит, пройдет и это. Да, никто долго не проживет с натянутыми как канат нервами (не будем брать в расчет крайности в виде отчаянных мазохистов), с бессонными ночами, с ощущением пустоты в душе. Да и она, чертова стерва, не есть что-то неизменное да постоянное — она не может не развиваться/деградировать. Рано или поздно ты проснешься и снова почувствуешь себя цельным, наполненным, улыбающимся миру, готовым к новым свершениям. А она? Будет ли она рядом с тобой? Будет ли идти за руку в одном направлении, или будет тянуть тебя вниз, пока ты ее не отбросишь с раздражением, как грязный осенний листок, прилипший к твоей ноге? Останется ли она легким воспоминанием где-то далеко на задворках сердца или будет присутствовать в той или иной форме постоянно?

Уважение исключает использование одного человека в целях другого. Я хочу, чтобы тот, кого я люблю, имел возможность развиваться по-своему, а не ради того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую свое единение с ним как с таковым, каков он есть, а не с тем, кто нужен мне как объект, которым я пользуюсь. Ясно, что уважение возможно только в том случае, если я сам достиг независимости; если я могу стоять и идти без костылей, без необходимости использовать и эксплуатировать кого-то еще. Уважение существует только на основе свободы, а не подчинения или господства; как поется в старой французской песне — «l’amour est l’enfant de la liberte» («любовь — дитя свободы»).

Я стою. Я иду. Я живу. Я люблю. Я свободен. И она — не помеха этой свободе. Направлю ее на созидание, разверну световой луч, расплескаю фотоны на все то, что казалось важным и до встречи с ней. И буду жить в восхитительном симбиозе со всем прекрасным, что есть на земле. Не забуду ни про кого, не брошу никого, не позволю ей отобрать у меня все то самое лучшее, что накапливалось, пело, радовалось все эти годы до нее. Не позволю себе жить с ощущением, что меня нет. Я — есть. И с ней, и без нее.