Flowers of misery

В цикле Энн Лэки Империя Радх значительное внимание уделено гарседдайскому ружью, с помощью которого Брек планировала совершить покушение на Анаандер Мианаай; с позиций привычной нам классификации его, вероятно, стоило бы определить как неуместный артефакт. Рассказ свежеиспеченного лауреата премии Locus Юн Ха Ли предлагает весьма сходный взгляд на проблему артефактов, которые лучше наводить на цель в неисправном состоянии. Интересно заметить, что в сведениях об авторе, предпосланных рассказу составителем антологии Other Worlds Than These, Ли еще числится женщиной, а сейчас, несмотря на мужа и дочь, предпочитает аттестовать себя мужчиной. Такая неразбериха с полами тоже очень характерна для Радхаверсума Лэки.


Цветок, милосердие, игла, цепь

Распространенное заблуждение: в каждой вселенной из каждого отдельного мига расходится множество будущих. В некоторых вселенных, однако, детерминизм действует в обратном направлении: если дано состояние Вселенной s в момент времени t, то допустимо множество предшествующих s состояний. А в некоторых вселенных все мыслимые варианты прошлого стекаются к единственному фиксированному финалу, Ω.

Если вы эсхатолог, можете называть Ω Армагеддоном. Если грамматик, вольны считать ее знаком препинания космологического масштаба.

Если же вы в такой вселенной уродились философом, то, возможно, определите Ω как неизбежность.


Женщина обреталась на станции Черного Колеса с незапамятных времен, хотя она не здешняя уроженка. Существо это человеческой расы, но прямые длинные черные волосы и темно-коричневые глаза наводят на мысль о том, что и рода тигров или лисиц-оборотней она не чужда. Ее родной язык никому не знаком, ни здесь, ни где-либо еще.

Утверждают, что ее истинное имя несет коннотации серости, пепла и могилы. Если хотите, закажите ей выпивку, поднесите засахаренные лепестки или хаотические металлы, — разницы никакой. Своего имени она не откроет.

Но это не останавливает взыскующих ее внимания. Сегодня перед нею мужчина с глазами как зеркала. Первый человек, какой повстречался ей за долгое время.

Цветок Ариганы, говорит он.

Это не ее истинное имя, но женщина вскидывает голову. Цветок Ариганы — оружие, которое у нее при себе. Незнакомец взял человеческое обличье, чтобы поговорить с ней, и его почти наверняка интересует ее пушка.

Пушка принимает множество форм, но в этом конце времен оригами удивляет больше отсутствием разнообразия, чем присутствием такового. Иногда оружие длинное и тонкое, порою тяжелое и тупоносое. Во всех случаях на прикладе имеется эмблема создательницы: цветок с тремя облетевшими лепестками и четвертым, который облетит вот-вот. В сердцевине цветка иероглиф, тоже напоминающий цветок, с заузленными корнями.

Значение иероглифа — секрет. Женщина его не выдаст, ну а создавшая пушку Аригана уже много поколений мертва.

— Всем известно, что именно у меня под охраной, — говорит женщина.

— Мне известно, на что способна пушка, — отвечает он. — И еще известно, что ты из племени, почитавшего своих предков.

Ее рука на бокале с водой — два градуса до замерзания — застывает, потом скользит к поясной кобуре.

— Это знание опасно, — замечает она.

Итак, он догадался. Историки ее народа называли “Цветок Ариганы” предковым ружьем. Это не имело касательства к возрасту.

Мужчина вежливо улыбается, но без приглашения не садится. Мелкие проявления вежливости важны для него, ибо он не человек. Может, его разум и гнездится под избыточным прикрытием плоти, но сложные вычисления, определяющие его, происходят из обширного внестранства.

— Едва ли я первый искусственный интеллект, — говорит мужчина, — который наносит вам визит.

Она качает головой.

— Не первый.

Есть ли души у таких вот компьютеров? задумывается она. Ей кажется достоверным, что у него-то есть, а это источник потенциальных неудобств.

— Я не работаю по найму.

— Это важно, — говорит он.

Как обычно. Им нужны мертвые канцлеры или генералы, брошенные любовницы или реинкарнации соперников, бодхисаттвы или начальники — все это старо и дешево, как мир. Люди, в узком и широком смысле термина. Репутация у “Цветка Ариганы” довольно специфичная, пускай и в основном ложная.

— Правда? — говорит она.

Обыкновенно она вообще не удостаивает просителей вниманием. Обычно она их игнорирует на протяжении одного, двух, трех, четырех бокалов. Так ребенок на собственном трудном опыте постигает невозможность сосчитать до бесконечности.

Некогда пушку регулярно пытались у нее отобрать. Дуэлянтка и наемная убийца, вот кем была женщина, прежде чем судьба свела ее с “Цветком”. Но у “Цветка” свои способы защиты; среди прочего он наделяет носительницу бессмертием, пока та его держит при себе. Женщину, среди прочего, порадовало, что администраторы Черного Колеса пообещали избавляться от всех трупов. Черное Колесо слов на ветер не бросает.

Мужчина некоторое время продолжает выжидать, затем говорит:

— Выслушаете меня?

— Тебе бы стоило меня бояться, — замечает она, — если ты и вправду знаешь то, что, как утверждаешь, тебе известно.

Другие посетители бара, все без исключения нелюди, уже обратили на них внимание; музыкант, играющий на инструменте из окаменелого дерева и шелковых струн, магистр с гривой из водорослей, инженеры, перед которыми чертежи парят в воздухе, — и скучающий звездолет на самой границе. Единственное исключение составляет татуированный странник в уголке — этот сладко сопит, и ему снятся далекие луны.

Женщина неторопливо извлекает “Цветок” и наводит на существо. Целится она не в отсутствующее сердце, а в левый глаз. Если нажать на спуск, прострелит мужчине фальшзрачок.

Музыкант продолжает извлекать печальные ноты на своем инструменте. Остальные при виде пушки на мгновение цепенеют и пялятся на нее, после чего опрометью сваливают из бара. Можно подумать, их это спасет.

— Да, — говорит мужчина с беззаботным видом, — вы, конечно, способны нанести моему роду заметный урон. Я в состоянии перечислить всех программистов в истории, вплоть до первых людей, которые вели счет камням и птицам.

Пушка перемещается горизонтально, с идеальной точностью; теперь на прицеле правый глаз. Женщина отвечает:

— Ты убедил меня, что знаешь. Ты не убедил, что тебя не стоит убивать.

Это не совсем блеф: она не станет применять “Цветок”, не по такому поводу. Но ей известны многие способы убийства.

— Речь не обо мне, — говорит он. — Не хотел бы здесь об этом говорить, но... вы меня выслушаете?

Она отвечает единственным резким кивком.

Выгравированное серебром на языке, которым не владеет никто ни в письменной, ни в устной форме, сияет под ее ладонью слово предок.


Была на свете вселенная, где любимая дуэлянтка императрицы получила пистолет из рук самой владычицы. У оружия приклад был украшен чернью по серебру, а эмблема создателя — обрамлена цветущей лозой. Пистолет уцелел во всех мятежах и переворотах четырех династий. Он странствовал в императорском арсенале с одного столичного мира на другой.

В архивах империи об этом древнем оружии наличествовали два утверждения.

Первое: Не использовать, ибо несет оно лишь погибель.

Второе: Это оружие не функционирует.

В рационально устроенной вселенной справедливы были бы оба.


Мужчина следует за женщиной в ее номер на одном из приливных уровней Черного Колеса. В гостиной, уютной, но по меркам Колеса не роскошной, имеются кушетка, пригодная для людей, металлический стол, отполированный до размытого блеска, и ваза в углу.

Еще здесь висят две картины — вероятно, на шелке, а не на каком-то менее древнем материале. Одна изображает гору в ночи, мрачную в своей безымянности среди стилизованных туч. Вторая, совершенно отличная по стилю, представляет кавалькаду теней, и лишь после нескольких минут созерцания из теней возникает лицо. Картины не подписаны.

— Садись, — приказывает женщина.

Мужчина повинуется.

— Тебе нужно имя? — спрашивает он.

— Твое или жертвы?

— Для таких случаев имя у меня есть, — отвечает он. — Чжэю Кэжан.

— Моим именем, — замечает она, — ты не поинтересовался.

— Не уверен, что вопрос имел бы смысл, — говорит Кэжан. — Если не ошибаюсь, тебя не существует.

Она устало роняет:

— Да существую я, существую во всех практически важных смыслах. Занимаю объем, наделена массой и силой воли. Пью воду, которая каждый день на вкус одна и та же, какой и должна быть вода. Убиваю, если принуждена к тому. Я переписала смерть в историю Вселенной.

Уголки его рта чуть поднимаются при слове переписала.

— И тем не менее, — говорит он, — твой вид никогда не развился. Ты говоришь на языке, который не то чтобы мертв, его никогда даже не существовало.

— Мертвых языков полно.

— Чтобы вымереть, сначала нужно возникнуть.

Женщина устраивается на кушетке рядом с ним, не очень близко, но и не слишком далеко.

— Это старая история, — говорит она. — А у тебя какая история?

— Существуют четыре пушки Ариганы, — начинает Кэжан.

Глаза женщины сужаются.

— Я думала, всего три.

“Цветок Ариганы” — последнее изделие оружейницы. Кроме него, женщине известны “Милосердие Ариганы”, убивающее любую цель, и “Игла Ариганы”, лишающая цель памяти о стрелке.

— Появился еще один экземпляр, — говорит Кэжан. — Иероглиф в эмблеме представляет окованный цепью меч. Эта пушка уже стала известна как “Цепь Ариганы”.

— Что она делает? — спрашивает она, зная, что он ей и так объяснит.

— Убивает командира цели, — говорит Кэжан, — если такой существует. Адмирала, министра, монаха. Школьного наставника. Это своеобразная проверка на лояльность.

Она понимает.

— Вы хотите, чтобы я разрушила “Цепь”.


Была на свете вселенная, где дуэлистка по имени Широн получила оружие в дар от императрицы, склонной к эмпиризму.

— Не понимаю, — сказала императрица, — какой вред может получиться от оружия, которое не функционирует.

И склонила голову к потному человеку, связанному моноатомной нитью; дернется в попытке к бегству — и сам себя расчленит.

— Его в любом случае казнят, а имя вычеркнут из списка благородных. Посмотрим, сработает ли пушка.

Широн выстрелила.

И очнулась в незнакомом городе, жители которого общались на совершенно непонятном ей языке, а технология была знакома лишь по историческим драмам. Ну, хоть календарь прежний. Широн обнаружила себя на восемьсот пятьдесят семь лет раньше, чем должна была. Дальнейшие изыскания не изменили этой цифры.

Впоследствии Широн пришла к выводу, что родословная казненного восходила на восемьсот пятьдесят семь лет в прошлое к определенному человеку. Вероятно, этот предок отличился выдающимися деяниями, был удостоен титула и основал, по меркам народа Широн, собственный благородный род.

К несчастью, Широн сообразила, что к чему, уже после того, как случайно стерла человечество.


— Да, — говорит Кэжан. — Мне поручили предотвратить дальнейшие покушения. “Цепь Ариганы” — угроза, игнорировать которую я не смею.

— Почему же ты не явился раньше? — спрашивает Широн. — В конце-то концов, “Цепь” может еще пребывать в спящем режиме, но остальные…

— Я видел “Милосердие” и “Иглу”, — говорит он; то есть скопировал данные у тех, кто видел. — Они прекрасны.

Он имеет в виду не красоту теней, что складываются в женский профиль, и не красоту солнечной жидкости в многогранном бокале при нужной температуре. Он говорит о красоте логических построений, крещендо последовательности аксиом и контрпримеров, что увенчана доказательством, о quod erat demonstrandum.

— Любой огнестрел или осколок стекла проделают ту же работу, что и “Милосердие”, — говорит Широн, начиная понимать его. — Располагая достаточным временем и навыками, можно выполнить работу “Иглы” с помощью наркотиков и скальпсонников. Но про “Цепь” такого, разумеется, не скажешь.

Она встает снова, снимает шелковую картину с горой и туго скатывает ее.

— Я родилась на этой горе, — говорит она. — Некое подобие ее до сих пор существует, в мире, очень похожем на памятный мне. Но вряд ли кто-нибудь там работает в этом стиле. Возможно, найдется историк искусств, который уловит далекое родство. Я не художница, но я сама ее нарисовала, ведь никто больше не помнит того, что помню я. А теперь ты предлагаешь начать все сызнова.

— Сколько пуль ты уже использовала? — спрашивает Кэжан.

“Цветку” не нужны специальные пули, это оружие адаптируется даже к пустоте. Важно число.

Широн смеется низким, почти сексуальным смехом. Она понимает, что верить Кэжану нельзя, однако нужно, чтобы сам Кэжан верил ей. Она извлекает “Цветок” из кобуры и показывает ему, умостив на ладонях.

Три лепестка облетели, четвертый облетит вот-вот. Это не число, но ему не понять.

— Ты так долго хранишь ее, — замечает он, исследуя эмблему создательницы, но не касаясь пушки.

— И буду охранять, пока в ледышку не смерзнусь, — говорит Широн. — Тебе может казаться, что “Цепь” несет угрозу, но, удали я ее, никаких гарантий, что существовать будешь ты…

— Я не стремлюсь к уничтожению “Цепи”, — вежливо перебивает Кэжан. — Я говорю об Аригане. Неужели бы к тебе пришли за меньшим?

Широн, ошеломленно помолчав, выговаривает:

— Значит, вам удалось отследить потомков Ариганы.

Его молчание красноречиво.

— Их, наверное, много.

“Цветок Ариганы” истребляет всех предков жертвы, изменяя прошлое, но так, чтобы не задеть стрелка. В анналах империи, которой некогда служила Широн, Аригану называли почетной гостьей. Широн уже давно выяснила, что Аригана никакой гостьей не была: оружейницу пленили и заставили трудиться на захватчиков. Никто не знает, каким образом удалось Аригане сотворить оружие с таким необычным принципом работы. Однако ясно, что “Цветок” — месть Ариганы народу, чьей государственной религией был культ предков.

Если потомки Ариганы существуют, то и саму Аригану можно уничтожить, а ее пушки — отменить. Широн перестанет быть изгнанницей на этой времялинии, но и вернуться на свою родную, конечно, не сумеет никогда.

Широн наносит резкий удар по картине. Гора распадается, ну да она ее и так уже лишилась много жизней назад. Безмолвная молния рассекает воздух, извлекает Чжэю Кэжана из его человекообразной оболочки, облекает узорами тупиковой тесселяции уравнения, слагающие его суть. У картины это не единственное назначение, и у других предметов в этом номере тоже (Широн поклонница разнообразия), но в данном случае хватит и его.

Тело Кэжана, обмякшее на кушетке, Широн оставляет в номере.

Впервые за долгое время покидает она станцию Черного Колеса. Чего не унесла с собой, то купит по пути. Черное Колесо блюдет верность ей, ибо они знают — и понимают, что с ней шутки плохи; они продолжат поддерживать в номере чистоту и порядок, а вечер за вечером ее будут ждать на столике элегантные бокалы с почти замерзшей водой.

По собственному признанию, Кэжан лишь пешка. Если ему было известно то, что было известно, и он, располагая этим знанием, прожил достаточно долго, чтобы встретиться с ней, то могут знать — или выяснить — это и другие.

Но Кэжан ее вообще не понял.

Широн выбирается с тупиковой станции и отправляется в путь к одному из миров-концентраторов, где намерена начать поиск. Испытывай Широн потребность в мести Аригане, осуществила бы ее уже много лет назад.

Но уподобляться Аригане Широн не желает. Не станет она уничтожать целую мировую линию, как бы чужды ни были ей эти существа.

Широн надеялась, что до этого не дойдет. Она признает собственную наивность. Но выхода нет. Придется отыскать и уничтожить каждого потомка Ариганы. Таким образом она должна защитить саму Аригану, накопленную сумму исторических событий, на случай, если в этот раз ее кто-нибудь все же перехитрит, отнимет у нее “Цветок”.


Во вселенной, где детерминизм работает в обратную сторону и, что ни пробуй, все сходится к неизбежности, Ω, вероятность тем не менее значима, особенно если ты последняя хранительница неимоверно опасного оружия.

Широн уже являлась мысль, что предложение Кэжана принять все же стоило — пожертвовать этой времялинией в обмен на ту, где не существовали ни Аригана, ни ее пушки. Но она отказывается. Ибо когда-нибудь придет тепловая смерть, и Широн начинает размышлять: если искусственный интеллект, компьютер, может иметь душу, то как насчет самой Вселенной, величайшего компьютера из всех?


В этой вселенной ее считают древней. Широн еще старше, чем можно подумать. На миллионах мировых линий прожила она до ветхого конца жизни. В каждом из этих финалов “Цветок Ариганы” был на месте, неотделимый, словно край от лезвия. Наука, конечно, не способна ничего доказать с абсолютной точностью, ибо сколь угодно большое, но все-таки конечное число экспериментов всегда уступает бесконечности их. Широн, однако, считает, что миллионов времялиний достаточно для доказательства.

Без “Цветка Ариганы” Вселенная не может обновиться и начать новую историю. Возможно, других поводов Вселенной и не требуется. И Широн будет присутствовать при тепловой смерти столько раз, сколько понадобится.

Широн отправляется в путь. Не первое это время, которое она убила, и едва ли последнее. Но печалиться она, спустя столько-то времени, уже не в состоянии.


LoadedDice