Чарльз Хебер Кларк. «Приключения Эбнера Бинга» (перевод)

Известно, что одни люди лгут из корыстных и прочих низменных побуждений, — другие же делают это без какой-либо очевидной личной выгоды. Бескорыстных лгунов тоже разделить можно на две категории: первые лгут из желания повысить в глазах публики собственную значимость, то есть из тщеславия, остальные — вообще без повода, и даже почти не заботясь порой о правдоподобии своих россказней.

Эбнер Бинг, бывший моряк, сидел в небольшой компании, которая собралась в баре отеля окружного городка после отсрочки слушания одного дела в местном суде. «Однажды плавал я мачтовым матросом на суденышке, — рассказывал он, — которое курсировало в Южной Атлантике. Эта утлая посудина настолько обветшала от старости, что я диву давался, как она вообще способна держаться еще на плаву, — однако же держалась.

Как-то раз меня послали наверх — прибить одну штуковину, клотик, на верхушку грот-мачты; молотка я не нашел, потому взял топор. Тяжелый. Долез до верха, стал прибивать, — и после третьего удара ощутил вдруг, что мачта рывком просела вниз. Однако с судном, как мне показалось, ничего не случилось, и я не придал этому значения. И когда спустился, никому ничего не сказал.

На третий или четвертый день взволновался помощник капитана.

„Кэп, — сказал он, — странно, что земли мы до сих пор не видим“.

„Действительно, очень странно“, — согласился капитан.

„А странней всего то, что, судя по моим приборам, наши широта с долготой вот уже несколько дней не меняются!“

„Может, Солнце сбилось с курса?“

„Или параллели с меридианами перепутались…“

„Впрочем, не исключаю, что ты просто ошибся в расчетах!“

„Об этом я не подумал, — сказал помощник. — Перепроверю!“

Они вдвоем сделали все замеры, пересчитали всё и удостоверились, что судно действительно никуда не плывет! Все перепугались, но когда тщательно осмотрели посудину, в конце концов выяснили, в чем дело: оказалось, грот-мачта от моего удара продырявила днище и накрепко застряла в донном иле; и старая лохань все эти дни просто крутилась на ней, как флюгер на шесте, и никуда не двигалась; и никто о том не догадывался!

Сказать, что капитан взбесился — ничего не сказать! Он грозился выбросить за борт, того, кто такое сотворил, и так орал, что я со страху нырнул в трюм, спрятался в старый бочонок и просидел в нем до вечера. А вечером капитан распорядился облегчить судно, и я, сидя в бочонке, улетел за борт.

Четверо суток меня носило по волнам. Несмотря на неудобства некоторые — изрядную качку, отсутствие компании — в целом было вполне сносно. Наконец я почувствовал, что меня выбросило на берег. О спасении, понятно, можно было теперь не беспокоиться, поэтому, оставшись в бочонке, я улегся на бок и решил хорошенько отоспаться.

А проснулся я оттого, что мне показалось, будто что-то ползает по моему лицу. Сначала подумал, что это москиты, но сообразил тут же, что внутрь бочонка влететь они не смогли бы. Я опять почувствовал что-то на лице и попытался поймать эту чертовщину рукой. И поймал — соломину. Дернул ее. Что-то стукнулось снаружи о клепки бочонка, и я услышал возглас:

„А, тшорт!“

Тут же в бочонок пролезла другая соломина; я дернул ее посильнее.

Опять об бочонок что-то стукнулось. „А-а, тшор-р-р-т!“ — тот же голос вскрикнул, только погромче.

Я понял, что кто-то там снаружи подумал, что в бочонке вино, — проткнул ножом дырочку и пытается его попробовать через соломину; и всякий раз, как я ее дергаю, он бьется в бочонок своим носом. Я выбил головой крышку, выглянул наружу и представился незнакомцу.

Он был голландцем; Шулером его звали. Хоть я по-голландски с трудом изъясняюсь, однако смог понять из его слов, что волны принесли меня в Нидерландскую Гвиану. Шулер оказался добрым малым: он привел меня к себе, познакомил в женой и дочерьми и предложил остановиться в его доме.

Три его дочери были красотками на диво, но настолько похожими одна на другую — и третью, что я не мог их различать. В одну из них я влюбился и стал за ней ухаживать.

А закончилось мое ухаживание тем, что однажды все три сестры вошли в гостиную взбешенными. Каждая кричит, что я обещал на ней жениться, каждая пересказывает в доказательство те нежные слова, что изливал я ей с глазу на глаз, и каждая обвиняет меня в измене!

Очутившись вот так меж трех огней и поняв в чем дело, я попытался их утихомирить. И предложил им на выбор: или жениться на всех троих и поселиться с ними в Солт-Лейк-Сити у мормонов, или взять и разрубить мне себя самого на три части, или всей компанией пойти нам на берег моря и вчетвером утопиться.

И от того, и от другого, и от третьего они наотрез отказались и оставили меня в одиночестве.

А вечером моя возлюбленная пришла ко мне в комнату.

„Эбнер, дорогой, — говорит она мне, — давай сбежим вдвоем от этих фурий в какую-нибудь далекую прекрасную страну, где ничто не помешает нам счастливо наслаждаться полнотою взаимной любви!“

„Я обдумаю твое предложение, мой ангел“, — ответил я, и она вышла. Однако через полчаса вновь постучала в мою дверь.

„Эбнер, дорогой, — напоминает она мне, — давай убежим вдвоем от этих фурий в какую-нибудь далекую прекрасную страну, где ничто не помешает нам счастливо наслаждаться полнотою взаимной любви!“

„Я ведь обещал тебе, мой ангел, обдумать твое предложение, — я и обдумываю!“

Моя подруга ушла. Но, видать, крепко была она взволнована, потому что минут через пять в третий раз постучала мне в дверь.

„Эбнер, дорогой, — продолжает уговаривать она меня, — давай убежим вдвоем от этих фурий в какой-нибудь далекий прекрасный край, где ничто не помешает нам счастливо наслаждаться полнотою взаимной любви!“

„Мой ангел, тебе нет никакой нужды раз за разом мне это повторять, — говорю я ей, — я тебя прекрасно понял. И как только хорошенько все обдумаю, сразу дам ответ“.

„Что?! Но я никогда прежде тебе этого не говорила!“ — удивляется она.

„Не говорила?!“ — изумился я.

„Никогда!“

Я все понял. Все три сестры по очереди сделали мне одно и то же предложение. Надо поскорее отсюда отшвартовываться, подумал я и решил покинуть Нидерландскую Гвиану на первом же отходящем отсюда судне — и неважно куда.

Этой же ночью я дошел до портового города и записался матросом на один барк; он загружался красным деревом и следовал в Ливерпуль. И наутро я был уже в открытом море.

А на десятый день меня вдруг хватил каталептический припадок; такое раньше со мной случалось время от времени. Доктор проверил мой пульс и сказал, что я покойник.

Меня решили похоронить — причем, вопреки морскому обычаю, в гробу — его сколотили из досок красного дерева. Прочный, хороший гроб для меня сделали, вот только гвоздей на судне было в обрез, поэтому крышку к нему примотали такелажным линем. Затем привязали к гробу ядро в сто фунтов весом, отслужили епископальную службу и бросили меня в морскую глубь.

Вплоть до этого момента я лежал совсем без движения и не мог даже звука издать; однако был я в сознании и всё слышал — все слова моей панихиды. Вообразите, какой ужас я испытал, когда понял, что стремительно опускаюсь ко дну моря! Холодная вода, однако, сразу привела меня в чувство; я ожил и способен был теперь действовать. Глубины там было мили две, и вскоре гроб мой ударился о дно. К счастью, похоронили меня в моем матросском костюме; я пошарил в карманах и нашел свой складной нож. Просунул лезвие в щель между крышкой и гробом, перерезал линь, отсек трос с ядром, ухватился покрепче за бортики моего посмертного жилища и как пробка устремился вверх с громадной скоростью.

Гроб вылетел на поверхность, подскочил фута на три в воздух, и шлепнулся днищем на воду. Качаться на волнах в нем было приятно и комфортно, вот только я малость промок и проголодался. К слову, пищу я себе раздобыть успел: когда я несся к поверхности, гроб мой оглушил большую рыбину, и я догадался ухватить ее за жабры.

Мое счастье, что пробыл я под водой всего пять минут — на больше я задерживать дыхание не могу; мне повезло, что здесь оказалось не так уж глубоко. Корабль мой едва виднелся на горизонте — далековато меня от него отнесло; виной тому подводные течения.

Я разделал рыбину, привязал ее к гробу такелажным линем, и несколько дней эта рыба служила мне пропитанием. Очень мне повезло, что похоронили меня в гробу, иначе я непременно бы утонул; и повезло мне также, что рыбину поймать удалось, иначе я, конечно, умер бы от голода.

Вот так около недели и плыл я в своем гробу без всяких происшествий; правда, тесновато все же в нем было. И вдруг заметил на горизонте огромнейший айсберг. Я причалил к нему, вскарабкался по ледяному склону на ровную площадку, сел и стал обдумывать, что мне в теперешнем моем положении следует предпринять.

Перво-наперво я решил обследовать этот айсберг, а был он миль пять в поперечнике и с полмили в высоту. Вытащил из воды рыбину, вернее ее остатки, и из двух больших плавниковых костей смастерил себе превосходные коньки. Привязал их к ногам — такелажным линем — и помчался по льду, с быстротой и легкостью.

В полутора милях от места моей высадки я наткнулся на труп моряка; бедняга сидел в замороженном виде на берегу айсберга с удочкой в руках. Ясно, что он сошел со своего судна порыбачить, а о нем забыли и уплыли; и он замерз.

Я вынул из его рук удочку, взял кой-чего из верхней одежды и вернулся к моему гробу — я не забыл втянуть его на айсберг. Настрогал от гроба щепок, разжег костер, изжарил на нем остатки своей рыбины и, когда наелся, решил поудить. Насадил на крюк наживку и забросил ее в воду. После двух-трех слабых поклевок что-то, наконец, клюнуло всерьез. Я потянул удилище — на крючок попала обыкновенная сельдь. Но выдернуть из воды я ее не успел: в мгновение ока ее заглотнул морской окунь — в полста фунтов весом!

„Прекрасно, — подумал я, — ты-то куда покрупней будешь, чем та селедка!“ И стал его вытягивать.

И почти уж вытянул его из воды, как вдруг его заглотнул осетр.

„Еще прекрасней!“ — обрадовался я, но тут вынырнула акула — таких громадных я никогда прежде не видел — и проглотила моего осетра. „Чудеса, честное слово!“, — лишь успел я подумать, а акула уже исчезла в пасти огромного кашалота!

Трудно словами передать, как я был рад; да и вы бы все обрадовались такой удачной рыбалке! Кашалота вытянуть из воды у меня не хватило бы, конечно, сил, поэтому я привязал леску к большой и прочной сосульке. А к утру мой кит скончался от несварения желудка. Я разделал его, извлек из него по очереди всех рыб одну из другой, и стол мой теперь стал куда как разнообразнее!

А тем временем айсберг дрейфовал мало-помалу в полярную область; я догадался об этом, когда дни стали все более и более укорачиваться; а вскоре солнце и вовсе перестало всходить. Жить в полной темноте не очень-то, конечно, приятно, однако я нашел выход из положения. Разрезал свою матросскую рубаху на полоски, связал их в ленту и продел ее сквозь удилище — оно бамбуковым было — от одного конца до другого. Затем воткнул удилище в кашалота, туда, где у него побольше жира, — кашалот рядом плавал, на леске — и зажег торчащую на верхушке ленту. Такой огонь вспыхнул, да вдобавок отразился от айсберга, что светло стало на мили вокруг! Я старался не глядеть на сверкающий лед, чтобы не ослепнуть, но левый глаз мой до сих пор еще побаливает.

Так я прожил месяц. И однажды, прогуливаясь по айсбергу, заметил я торчащий из стены льда какой-то кусок дерева. Я ухватился за него обеими руками и попытался выдернуть, но сил мне не хватило. И вдруг почувствовал сильнейший толчок снизу и услыхал оглушительный грохот, как от залпа миллионов орудий: мой айсберг напоролся на рифы и раскололся на мириады ледышек! Я потерял под ногами опору и, чтобы не уйти под воду, вцепился в кусок дерева. Который — вы подумайте, какое везение! — оказался бушпритом корабля. Корабль вморожен был в айсберг, а теперь покачивался на океанских волнах в целости и сохранности!

Я обследовал судно и нашел капитана с командой — всех насмерть замерзших.

Мое счастье, что в момент крушения айсберга я очутился возле этого корабля, иначе утонул бы, конечно. Двадцать покойников было на судне; я похоронил их всех и стал загружать трюмы глыбами льда: они в великом множестве плавали вокруг. Загрузившись, поднял паруса и взял курс к южным широтам — поискать рынки сбыта для моего льда.

На третий день меня заметили и стали преследовать пираты. Артиллерии у меня не было; да и команда — из меня одного состояла. К счастью, я нашел бочонок с порохом. Вставил в него запал на четверть часа — я все рассчитал — и бросил его с кормы на воду; и корабль с моими преследователями разлетелся в щепки. Лишь один из пиратов в живых остался; я взял его на борт и записал к себе матросом. Однако этот малый вскоре осмелился поднять бунт; поэтому я назначил себя судьей корабельного трибунала, рассмотрел дело, признал его виновным и повесил на нок-рее.

Через месяц я вошел в бухту одного из островов фиджийского архипелага. Едва я успел бросить якорь, как заметил, что от берега в мою сторону отчалило туземное каноэ с вождем островитян. Я приветствовал вождя салютом из двадцати корабельных орудий и одного древнего мушкетона — я нашел его в трюме, — и когда он поднялся ко мне по трапу, с почтительностью его принял.

„Рад видеть вас на борту, сэр! — сказал я ему. — Надеюсь, у вас все в порядке?! Я зашел к вам узнать, не требуется ли вам лед. Он у меня на борту, высочайшего качества, и я готов продать его со значительной скидкой!“

А на острове как раз в это время свирепствовала желтая лихорадка, поэтому вождю мой лед пришелся как нельзя кстати. Он купил весь мой лед, за приличную сумму; судно принялись разгружать, а я в компании с вождем поплыл на его каноэ к берегу.

Когда туземцы узнали, что я привез им столько много льда, они обезумели от радости. Мне устроили торжественный прием, на котором объявили национальным благодетелем. Весть обо мне — со всеми возможными похвалами — быстро облетела остров; все сбежались на всеобщую ассамблею и избрали меня премьер-министром. Вторым после вождя лицом по значимости. Вождь приплыл ко мне на судно и сообщил эту новость.

Я оставил судно в бухте на якоре, вступил в должность и жил на острове четыре года и восемь месяцев, ни в чем не нуждаясь и наслаждаясь всеми возможными удовольствиями.

Туземцы, само собой, были людоедами, но им так и не удалось соблазнить меня человечиной — отвращение я к ней испытывал, и даже смотреть мне было противно, как они ее едят. Однажды на банкете подали поджаренного миссионера, и я не только отодвинул от себя тарелку с этой снедью, но и вообще — встал и вышел из зала. Тамошние туземцы народ переменчивый; они обиделись и разъярились. Тут же меня арестовали, судили и приговорили к зажариванию на общественном рашпере. На площади разожгли громадный костер, и когда дрова догорели до углей, установили над ними огромный рашпер; с меня сняли одежду и аккуратно уложили на решетку.

Вскоре мне сильно припекло бок, и я, желая перевернуться на другой, извинился и так дернулся, что слетел с решетки. Ни секунды не теряя, схватил я раскаленный рашпер — и перебил им до смерти две сотни туземцев. Остальные сбежали.

Сотни три дикарей — самых робких — перепугались так, что попрыгали в море, доплыли до моего судна и спрятались в трюме. Я тоже подумал, что судно будет для меня сейчас наилучшим убежищем; поэтому поспешил добраться до него на шлюпке, поднял якорь и, не дожидаясь, пока туземцы там, на берегу оправятся от страха, вышел в открытое море. А когда обнаружил на борту испуганных туземцев, прочно задраил люки трюма.

Не прошел я и тридцати миль, как вдруг заметил на волнах клетку для перевозки кур, а в ней трех моряков, потерпевших крушение. Я подобрал их, и — не поверите! — оказалось, что это два моих родных брата и племянник, с которыми не виделся я целых двенадцать лет! Не знаю я таких слов, чтобы рассказать, какой трогательной была наша встреча; вчетвером лили мы слезы и душераздирающе всхлипывали!

Теперь, с командой на борту вести судно стало мне легче. Мы завернули на Кубу, продали плененных островитян в рабство — по тысяче долларов за голову — и взяли курс на Филадельфию. И домой я вернулся в самый срок, чтобы успеть обнять мою умирающую матушку, которая целых десять лет, не имея о сыне никаких вестей, оплакивала мою гибель».

Эбнер Бинг откашлялся, подошел к стойке, уселся на высокий табурет и заказал себе кружку эля.

— Многие любят приукрашивать, конечно, свои рассказы, — сказал он, раскуривая остатки своей сигары, — но я таких людей не одобряю. Потому что сам люблю правду. И… — он отхлебнул из кружки, — и слететь мне с этого табурета, если я хотя бы раз в жизни хоть на полдюйма уклонился от истины!

Верзила фермер Томас Дандес — на сегодняшнем суде он был в числе присяжных — встал из-за стола, подошел к моряку сзади и носком своего сапожища так поддал под сиденье табурета, что Эбнер подобно пушечному ядру отлетел на дюжину футов головою к двери.

Эбнер вскочил на ноги и сжал кулаки, но, встретившись взглядом с насупленным Дандесом, расплылся в улыбке.

— Ценю вашу шутку, уважаемый сквайр! — сказал он и прошел к своему месту за столом.

Других историй из своей жизни он в тот день рассказывать не стал.

***
Рассказ Чарльза Хебера Кларка (Charles Heber Clark, 1841–1915) «Приключения Эбнера Бинга» (“The Adventures of Abner Byng”) из книги “Random Shots”, 1878.
Иллюстрации Артура Б. Фроста (Arthur B. Frost) из первого издания книги.

© Перевод. Олег Александрович, 2013