Дорога: зенит

Мы продолжали свой путь. Заехали в Барнаул и закупились спиртным. Теперь в багажнике у нас брякал целый винный бар, рассчитанный на всю неделю каникул. Я решила соригинальничать и взяла какое-то японское сливовое вино.

Солнце уже двигалось к зениту. Оно висело белым слепящим шаром в бледно-голубой бесконечности. Ему подчинялось все вокруг. Мир растворялся в жарком асфальтовом мареве, все дрожало на границе земли и неба, и, казалось, что мир никак не может исчезнуть в горячих воздушных струях, и он обреченно боролся против светила и всеми силами пытался продолжать свое энергичное движение. Мы, как части этого мира, ощущали в полной мере на себе это странное противостояние. Алена все так же спокойно-уверенно гнала по трассе своего малыша Мицубиши, но я уже заметила, как она чуть упрямее вглядывалась в лобовое, и говорить она стала реже и только по делу, даже перестала курлыкать себе под нос в такт музыке. Она заделалась целью непременно чего-то достичь. Девочки тоже молчали. Альт и вовсе притих, распластав свою морду на подлокотнике, и только изредка лениво моргал своими мохнатыми веками. Полдень медленно поглощал наши мысли. Думать не моглось. Только мерный, скользящий шум мотора держал нас, будто на струне.

Я сама в полной мере боролась со временем. Еще недавно я ощущала то, что обычно называют «утром»; то есть во мне, несмотря на недосып, легкую нервозность и тяжесть в затылке, присутствовали азарт и любопытство, рождающие достаточно энергии, чтобы ожидать, когда же, наконец, наступит новое. И это время — утро — вроде бы, еще продолжалось. Оно ведь не заканчивалось, ведь мы все ехали и ехали, беспрерывно… На каком повороте поменялось траектория времени? На каком месте стало ясно, что мы не «поехали», а уже «едем»? Белый беспощадный диск в небе молчал. Не было теперь красивого рассвета, дурманящего взор мечтами о грядущем дне. Как-то незаметно получилось, что утренние надежды вместе с туманом испарились под жарким маревом, ожидание высохло, превратившись в простое упрямство ­– быстрее бы доехать! Жара и неприятное обволакивающее тепло усыпляли все тело и уже подбирались к мозгу.

Мы уже слушали третий альбом Земфиры. Странный он все-таки. Слабина есть в нем, голая беззащитность. Такая неуклюжая честность… И такая заунывная примитивность, словно сами будни. Видимо, чтобы не заснуть, я стала по привычке философствовать про себя, находя в окружающем какие-то смыслы. Вот, взять те же «Ромашки». Или там «Ариведерчи». Что это? Моя юность. Ворвались в мои беспечные, бестолковые деньки эти странные, с истерическими нотками, тексты. Какая-то лохматая деваха вмиг стала вылезать из каждого утюга. А ведь меня еще тогда толком не было. Так, просто жила… Вроде были мысли, страдания какие-то, но это все было таким неуклюжим, каким-то бесформенным хаосом. Одна забота: полдня потерпеть в школе, получить свою порцию неловкого смущения, или же, если повезет, прожить в смехе и молодом угаре, а потом прийти часам к двум, просто свалиться на диван и до прихода родителей смотреть телек. Клипы. Яркие. Сочные. Обожала их. Пока смотришь — живешь всем этим, что на экране.

И вот еду я сейчас, где-то в середине России маленькой точкой, и думаю. А ведь то было моим утром… Мои ожидания были в этих дурацких песнях. Они что-то раскрывали, давали этот невидимый заряд, при этом толком ничего конкретно не обещая. А теперь? Теперь я переживаю свой зенит. Шпарит мое солнце жизни, меня клонит ко сну, а надо двигаться… И от жизни я тоже мало чего жду. Потому что просто иду. Бесконечное движение в никуда. Мне некогда. Я хочу дойти.

До чего?

Странная бабенка, эта Земфира. Подросток, который незаметно вырос. Кажется, девочкам не очень нравятся именно эти заунывные пространные песни о чем-то совершенно неконкретном. Я понимаю их; нет в них энергии и заряда. Не знаю, может, и они сейчас думают о том же, что и я, но что-то мне подсказывает, что мы сейчас друг от друга далеки. Мне не нужны теперь ни заряд, ни энергия. Я просто не хочу больше скрывать свою неуклюжесть. Не хочу стремиться к небу, когда надо мной потолок. Прекрасный внутренний протест, требование будущей жизни — все это осталось незамеченным в общем движении, а, значит, вряд ли это имело какое-то значение. Моя смиренность ­­- такая блеклая для остальных, такая неяркая в своем проявлении, но такая важная, нерушимая, где-то в моей глубине.

Кажись, мои самые любимые песни не оценили. Нинок даже не спрашивает, авторитетно проматывает в моей подборке все неизвестные ей песни. Мы все движемся в общей атмосфере нашей юности: Земфира, «Брат-2», Сплин, Мумий Тролль…. Это хорошо. Это приятные воспоминания. Но с каждым щелчком, с каждой грубо прерванной нотой, у меня как будто что-то проваливается. Нину не волнует это, она не интересуется. А ведь прерванная песня — это моя настоящая дружба… Щелчок. А это — моя первая любовь… Щелчок. А это… «Пьяный мачо». Ну, пожалуйста, Ниночка, не переключай, оставь… Под ребрами неожиданно растянулась волнующая слабина, и дыхание предательски просело. Ох ты ж! все еще саднит… Не ожидала. Думала, что все забыто. Я глубоко втягиваю носом воздух. Заметил кто-нибудь? Кажется, нет. Мда, хорошо, что Нина все-таки перематывает «мои» песни. Иначе я сейчас совсем расклеюсь от тоски по прошлому. Мне нельзя вспоминать, ведь все и так останется во мне до самого конца.

Сейчас я еду в новое! Мне нельзя вспоминать. Нельзя сравнивать.

Ты перестала быть юной, Оля. Ожидающей. Перестала вглядываться в других и искать интерес к себе.

Это твой зенит. Ты просто идешь, хотя за плечами уже скопилось много призраков.

Ааааа-ааааа

Аааа-аааа

Аааа-аааа

Я ненарочно.

Просто совпало.

Я разгадала

Знак бесконечность.

(Имена героев изменены)

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.