Третий день: 2

Камни

Камень в моей ладони
 Как сгусток веков
 Поверх линии жизни

Снова надо придумывать себе занятие… И снова — лень. Это все жара. Неуклюже выхожу из-за стола взять фотоаппарат — ничего другого мне не приходит в голову. Хотя, что можно снимать в такое время? Тени будут непременно черными, свет — пережженный… Но альтернатив все равно нет — плетусь к воротам, чтобы выйти в степь; может, там чего интересного найду. Глядишь, так и время скоротаю до приезда хозяина.

Вот и стою теперь — в степи. Вдалеке — соседний поселок. Ну, что тут можно снимать? Пустошь одна.

Нет, не скажи. Степь — это она с виду такая плоская, вроде как песок один без всего, тянется до самых подножий гор. Травка только пучками где растет, да дерево какое наискось торчит. А ведь не гладкая она совсем, степь-то. Вон, буграми везде выходит, волнится каменистыми пузырями. Курганы — так это называется. А курганы — это у нас что? Древние могилы…

В такие вот размышления меня погружало, пока я медленно шагала в сторону Актру. Внутри вроде как что-то шевелилось, булькала какая-то эмоция, но все тут же испарялось в утренней духоте. Жалко, что не взяла платок — макушку начинало сильно греть, и возле висков, как это бывает только при жаре, стало неприятно тянуть. Яркий свет не давал возможности смотреть открыто, и веки закрывались, и медленно находила нега, которая затем коварно обращалась в убийственную лень, поглощавшую сознание. Курганы, значит….Это что же, получается, там, под землей, глубоко лежат человеческие кости?… Ну да, почему бы и нет… Почему бы и нет…

Ну, лежат — и что же? Было безразлично на это сейчас. Одно волновало: как бы скрыться от солнца этого, забыть про него хоть на немного?

А еще степь далеко не скучная, нет. Не однообразная, какой она с Базы виделась. Курган — это скопления старых серо-зеленых камней, покрытых серебристым с черным лишайником. Никаких ассоциаций с могилой не приходило; его искусственная округлая форма просматривалась только если долго смотреть на него; так взгляд цеплял сначала один булыжник, потом хватал другой рядом лежащий, затем присовокуплял к этим двум еще парочку соседних, почти таких же; следом хватались остальные камни, неуверенно выглядывавшие из-за сухого дерна, в котором они успели потонуть со временем; и так доходило до того, что определялся целый каменистый маленький холмик, разбросанный вширь по земле, распластавшийся под воздействием пролетающих мимо потоков воздуха. И нет ни единого места, где бы не виднелись эти ворсистые спины древних захоронений. Когда я проходила между ними по извилистым тропкам, было похоже словно я великанша или птица какая — смотрю сверху на крепостные города: здесь живет целый каменный народ, а вот здесь — только маленькая семья, а вот — кое-кто сбежал из родной обители и валяется сиротливо неподалеку, или успел сколотить разбойничью шайку и теперь стережет путника на дорожках.

Определенно, фантазия взбадривала, помогала мне справляться с вялостью. Так я медленно вышагивала, пока не поймала себя на том, что не могу оторвать взгляд от земли, и уже чуть ли не рою ее носом — сильно наклоняюсь, чтобы разглядеть камни поближе. Они меня зацепили крепко. Сначала любовалась одним камушком — форма какая-то чудная, с вывертом… Вот, сейчас сделаю поворот за его маленький угол, и там увижу какой-нибудь хитрый выступ… В нем отлично прижилась оранжевая клякса лишайника. Красивая, клякса-то. И не оторваться от ее узора, хочется непременно запомнить, как так она чешуйками своими выстроилась в эдакую степную розу?… Потом сбоку подмигивает мне соседний товарищ — смотри, ишь! Синий такой, с рыжими прожилинами, — словно какой древний магический знак на нем. Нет, погоди, дружочек, на тебя я еще посмотрю, дай мне лишайником у того наглядеться… Эх, нет, и с этим уже не могу спокойно; тянет меня синий — посмотри, посмотри на меня, будет тебе!

Они действительно тянули меня — эти камни. Мне было удивительно с одной стороны, ведь я никогда не проявляла к ним особого интереса, и в то же время это наблюдение за собой прошло каким-то параллельным потоком; я так вовлеклась в процесс, что на остальное мне было все равно в тот момент, и я не задавалась вопросом, почему вдруг меня потянуло к чему-то, что бездушно валяется на земле — я просто смотрела во все глаза вниз. Также изумляло то, что я получала от самих камней. Они казались живыми. Вернее, не было никаких сомнений в том, что они здесь живут , а, значит, имеют свою историю, свое место, у них есть тут друзья и родственники, у них есть свой язык, свои мысли… И, сидя уже на корточках возле какого-нибудь кварцевого малыша в полушубке из зеленого лишайника, я чувствовала, как он притаился подо мной, замолчал, и как дышит, ожидает. Меня забавляло это ощущение от камней, и я не раз за прогулку пыталась вызвать его нарочно, но оно было таким тонким, едва уловимым, что специально не получалось его поймать; оно приходило только в самом потоке наблюдений и вне моей воли, когда я забывалась, ни о чем не думала и ничего не ожидала особо.

Невероятное каменное разнообразие. Целый мир! Так и ползала по земле, восхищалась каменными формой и фактурой. Со стороны, должно быть, выглядело смешно. Тут бы взять фотоаппарат, да времечко для снимков — не самое подходящее. Но как устоять? Ведь хочется непременно сохранить эту красоту себе на память! Конечно же, снова столкнулась с проблемами цветопередачи: на снимках красавцы-камушки блекли, и в них не читалось того, о чем они мне сами шептали — это был именно шепот, вроде шуршания ветра. Шыр-шыр…

Вот стоит скала. Да, пусть она с палец высотой, но она настоящая, и гордости у нее не меньше, чем у великого соседа Актру. Каждая букашка, каждый муравьишка почтут за честь переползти эту вот выбоину в ней. Камушек назло всем врос в землю, сердито стоит тут уже много-много лет и стоически терпит беспощадные выжигающие лучи. Может, в этом и смысл — пережить само солнце? Ты можешь жечь меня вечность, но я никогда, никогда не сгорю!

А вот еще камень. Он так долго уже спит, что земля почти поглотила его. Ветра обточили бока до гладкого блеска, а бляшки лишайника бессовестно оккупировали дряхлую пожелтевшую спину — словно сварливые старухи-соседки, своими кругляшами написали на нем старые, всеми забытые сплетни.

Фотографии не получались, но уходить точно не хотелось — так уютно мне стало здесь. Подумалось вдруг, что в этом путешествии, кажется, мне суждено своим восприятием ловить от окружающего нечто новое, и определять это не сознанием, не словами, а чем-то другим. Не могу сказать, что придумывала истории о камнях всего лишь от скуки. Это шло от них самих. Они говорили. Но это был новый для меня язык. Молчаливый язык. Наверное, это можно объяснить так, будто в одном плотном комке породы сконцентрировалось так много всего скопившегося за века, что вместе с жаром выходило из самой каменной тверди. Тут тебе столько зим пережито, столько лет, столько ветров пропущено через тебя, с некоторыми пришлось даже попутешествовать с места на место. Тут столько трав выросло рядом, столько муравьев и мошек проползло, и каждый со своим характером — поди всех запомни! Тут и дожди, и ливни — падали прямо на все твое тело; и под снегом приходилось лежать долгие месяцы — в тишине, в холодном безмолвии, а потом спустя короткое время — почти миг по сравнению с вечностью пережитого! — терпеть беспощадное солнечное пекло. И некуда пойти, некуда скрыться — лежи себе и смотри, наблюдай, впитывай, собирай и жди, что кто-нибудь придет послушать твои истории…. А ты и говорить-то разучился!

Я бы и вправду погуляла еще, но от жары неприятно закружилась голова. Нет, все же дело не в лени; действительно тяжело под таким солнцем. Мне пришлось подняться и идти обратно на Базу.