Дневник читателя. Глава 1.

Вместо вступления: затянувшееся молчание.

В это трудное для страны время, когда нужно учить санскрит, тактику городских боёв и стандарты финансовой отчетности в государствах Британского Содружества, бросать пить, и тем более перестать думать о судьбах иных миров — преступление перед родиной, на которой, не к месту будет помянуто, не был уже два месяца.
Двадцать минут назад, когда солнце уже встало, и на побережье Андаманского моря начался священный праздник Сонгкран, журналист Красовский по радио сообщил мне что писать сейчас не надо, писатели никому не нужны сейчас, и политикой заниматься тоже не надо. Надо сажать гиацинты и помогать, кому можно еще помочь. Но я же, как хочется самодовольно верить, не из тех, кто как атлантическая сельдь идет на поводу социального Гольфстрима. Красовскому я иногда верю за яркость слога, у него образная речь, и он ловко жонглирует именами работников Аппарата Президента, словно встречается с этими, наверняка, серьезными людьми в хороших дорогих костюмах и слегка усталым взглядом, каждый вторник, но ничего не могу с собой поделать, снова хочу писать.
Писать о политике я не умею, и уже тем более заниматься ей совсем не умею точно. Шутки в интернете без меня есть кому придумывать, тем более у меня в поселке интернет так себе. Да и единственное, что вызывает у меня бессонницу, и тянет к открытому на ноутбуке пустому документу уже десять часов подряд, это желание сказать, что я думаю обо всём том вале прочитанного, просмотренного, выученного, уничтоженного посредством прослушивания материала.
Последние два месяца я передвигался по жаркой юго-восточной Азии в автобусах и электричках, в кузовах пикапов, верхом на скутере и просто пешком. Пересекал границы, стоял в очереди на досмотр в аэропорту, менял одни иностранные деньги на другие, и те в свою очередь на третьи, знакомился, влюблялся и убегал от животных. И вот уже две недели хожу купаться на море, учу куски из «Бесплодной земли» Томаса Элиота и читаю научную фантастику. Потому что меня покусала собака, от которой убежать не смог, я должен пройти курс вакцинации против бешенства и столбняка, который, впрочем, почти успешно прошел. Но не хочу об этом писать. Я давно хотел писать какие-то небольшие эссе о том, что считаю интересным, и вот лучшего времени и не придумаешь. Стыдно уже молчать. Долго молчу, театрально.
Это как заново учится ходить. Мне кажется, что писать мне не о чем, потому что я ни хочу писать о том, что происходит вокруг. Я коплю эти истории про странных женщин, которые дерутся со мной на ночной малайской улице, сохраняю заметки и городах и дорогах, фотографирую и записываю название кафе, где ем, собираю спичечные коробки, что бы пополнить семейную коллекцию. Но это не то, о чем я хочу рассказывать именно сейчас.
Сейчас у меня есть только литература. Но так как литература для меня давно вышла за границы книг, и весь мир вокруг меня — литература, то писать я буду о ней. Хаха, привет, Дима, я не хочу вести тревелблог, в ноосфере и так слишком много путешествующих дауншифтеров, а плодить сущности, по наставлению одного английского монаха, дело глупое и в моем случае лишнее.
За названием не стал ходить далеко, ведь у всего на свете должно быть название, решил вести «Дневник читателя». Первая глава в Дневнике читателя называется «Далекая радуга гибнущего дракона». Почему? Потому что я мог бы выбрать любые две другие прочитанные за месяц книги, связать их названия в длинную витиеватую фразу, и всё равно бы рассказал обо всём что меня взволновало. Но выбрал именно эти две книги, поэтому первая глава будет называться «Далекая радуга гибнущего дракона».
Все позиции в игре известны. Литературных сюжетов законченное количество, и как гравитационная постоянная или кварковые превращения, они лишь частное проявление общих законов. И я, как живущий в Уруке при царе Гильгамеше писарь нанизывал на бечевку монеты и вязал счетные узелки, нанизываю на бесконечно длинную нитку памяти как стекляшки бус книги, фильмы, музыку и стихи.
Они звенят, бьются друг о друга, создают свой ритм и мелодию. Высматривая в приемах вязки узлов, что могут сделать близкими вещи казалось бы, очень далекие, подмечаю самые интересные и важные приемы. Я слушаю ритм, который с каждой новой стекляшкой становится всё сложней и звонче. Что значит этот перестук бус, я сам порой не могу разобрать, до тех пор, пока не начну писать. Вот в Дневнике я хочу разобраться, что за мелодия играет в моей голове.

Далекая радуга гибнущего дракона.

«Гибель дракона» Сакё Комацу вышла в 1973 году, «Далекая Радуга» Аркадия и Бориса Стругацких в 1963. Книги разные, написаны людьми из разных культур в разное, казалось бы, время, но их связывает большее, чем сюжет и принадлежность к жанру научной фантастике, мне кажется интересным и правильным рассмотреть их вместе. Да и прочитал их, точнее, перечитал Радугу и прочитал Дракона, я примерно в одно время, с разницей в несколько недель.

Повесть Стругацких вышла в начале шестидесятых, Гагарин уже слетал в космос и оттепель, несмотря на Карибский кризис и разгон выставки художников-абстракционистов, еще не превратилась в заморозки. Роман Комацу вышел в начале семидесятых, когда в японском обществе чувствовалось некоторое напряжение, связанное с переосмыслением войны и очередным реваншем правых, левым терроризмом, при осторожной поддержке Советского Союза, и студенческими бунтами против патриархальной структуры в эпоху светлых песен Битлз и синтеза ЛСД.

Нормальное время, ничем не хуже любого другого. Но Комацу писал своё произведение 9 лет, поэтому можно считать его роман романом из шестидесятых. Сколько ушло на повесть у братьев Стругацких я не знаю, но думаю что не больше года, потому что помнится мне по их пояснениям к собранию сочинений в одиннадцати томах, что обычно писали они быстро, в несколько заходов, и затягивать не любили. Строго следуя плану, работа делалась за полгода — год, а так как повесть небольшая, то от задумки до сдачи в печать сделали, должно быть, они ее быстро. Можно проверить, но мне это кажется сейчас не к чему. Исходя из ощущений, я и в дальнейшем рассматриваю два этих произведения как книги одной эпохи.

Возможно, Стругацкие и Комацу даже были знакомы, или переписывались, ничего не знаю об этом. Но Аркадий Натанович знал японский язык, много переводил, влияние японской литературы в его частях совместной с братом работы более чем заметны. Можно встретить вставки и отсылки к рассказам Акутогавы и Кобо, хокку и танки, и это только то, что я смог понять без обращений к примечаниям. Не знаю, связанно ли это с Японией, но как оставленные хлебные крошки, при сплошном чтении собрания сочинений, меня радовали то тут то там появляющиеся образы гигантских кальмаров: истории про страшного Ику, Спрут Спиридон, сцена охоты морского пастуха за гигантским кальмаром, разорителем китовых отар. В общем, не чужие друг другу люди были Комацу и Стругацкие, хотя бы по духу.

Я вообще не считаю нужным читать дневники и биографии писателей, это зашумляет восприятие текста, комментарии к написанному, в сборнике сочинений Стругацких, наверное, первые записи такого рода которые прочитал, не скажу что зря, но впредь не буду выходить за рамки своей позиции «литература без биографического контекста».

Внешний литературный фон у авторов был один, даже с учетом советского железного занавеса и цензуры, много переводной фантастики появилось в нашей стране именно в шестидесятых годах, особенно антивоенной. После второй мировой войны не сменилось еще и одного поколения, и в расцвете мирного и не мирного атома, общего напряжения в мире, многие писатели думали, что скоро от земли ничего не останется. Конец света стал к тому времени в фантастике темой заезженной, идеи носились в воздухе, и каждый второй писал о пепле, пустынях, масштабных ядерных бомбардировках и разном таком подобном, не хочу сейчас зарываться в сравнение всего пласта научной фантастики шестидесятых — семидесятых годов, это не для дневниковой записи тема. Если достаточно разобраться можно не одну научную работу написать, и отдельную книжку, что-нибудь под названием «Постапокалипсис в научной фантастике шестидесятых», да и наверняка таких книжек достаточно, опять же нет времени и смысла проверять.

Что сразу бросается в глаза, так то, что в романе Комацу много фактического материала, без твердой фактуры роман не воспринимался бы так эпично, каким он является. Действие происходит в земных условиях, в мире знакомом читателю, в родной Японии. Предельная подробность в описании, как географических объектов, так и интерьеров зданий, людей, научных гипотез и фактов позволяют поверить в реальность. Уже после полного прочтения ехал в автобусе по Пхукету, увидел название японской страховой компании, стал вспоминать, есть ли оно в романе, принимала ли участие в событиях, и поймал себя на мысли, что события книги принимаю за реальность, вот, что я считаю самым большим достижением для автора. Когда мир, выдуманный тобой, для кого-то становится почти реальным. Советская повесть всё-таки действует в мире вымышленном, развитом в других произведениях авторов, и вдаваться в описание этого мира подробно в одной книге цели не стояло, это книга о поведение людей в сложных жизненных обстоятельствах, да и объемом она значительно меньше, чем роман Комацу. Но тем интересней их сравнивать.

«Далекую Радугу» читали наверняка многие, а вот «Гибель Дракона», должно быть, нет, могу ошибаться, но если я бегло опишу сюжет обеих книг, большой беды в этом не будет. Я, например, часто сначала читаю синопсис фильма или краткую аннотацию книги, что бы составить представление стоит ли тратить время на них, и чаще всего восприятию писательской техники, сюжета и идей это предварительное знакомство не мешает.

«Далекая Радуга» — повесть о небольшой удаленной планете земного типа, прекрасный климат и физические аномалии, вот что привлекло на неё людей. Радуга — планета физиков, на ней живут ученые. Таков Мир Полудня, мир постоянного бешеного прогресса во благо всего мира. Нуль — физика, гигантские энергии, глобальные эксперименты с пространством и временем. Здесь работают молодые жители коммунистического будущего. Канва книги это быт, проблемы в снабжении и конкуренция за распределение ресурсов, научные баталии приверженцев разных гипотез и теорий, любовные истории, отношения между коллегами и соперниками по научной части. Вот что дает читателю возможность увидеть конкретную точку в конкретном мире будущего, в которой главным процессом выступает веселая артельная работа на общее благо.

В этом мире нет места корысти и бюрократии, а есть только звенящий нерв открытий, вопросы, требующие ответа, и ответы, рождающие еще больший вал вопросов. Так живет небольшая красивая планета с доброжелательной средой. Настоящая волшебная радуга, а не планета, теплая, добрая, как вода на берегу Андаманского моря, где я сейчас нахожусь. Впрочем, читал я «Далекую Радугу» на берегу моря Бали, но это уж это точно не играет никакой значимой роли.

Разбросанные по всему этому ласковому небесному телу небольшие группы ученых делают свое интересное дело. Так же на планете живут и те, кто приехал сюда не ради науки, а с целью интересно, как бы сейчас сказал продавец путевок в соседнем от моего коттеджа офисе, активно отдохнуть, подумать о жизни там, написать, или нарисовать что-нибудь значимое, даже поохотится. Представители творческих профессий выбрала Радугу местом дикого отпуска, они в повести выведены как противовес культуре научного созидания, как элемент культуры рефлексирующей, нематериальной, но, всё же, как неотъемлемая часть мира. У Стругацких, как у наследников идей Ефремова, вопрос роли культуры занимает не последнее место. Они задаются вопросом, зачем нужны представители эстетической сферы, чем ценны эти представители цивилизации, все эти художники, скульпторы, поэты и музыканты, в мире, где правит наука и рациональность, зачем терпеть не производящих ничего, что можно пустить в топку человеческого прогресса, людей. Вопрос старый, тургеневский, про химиков и поэтов.

В «Часе Быка» Ефремов отвечает на него длинными диалогами безупречных людей светлого коммунистического завтра. По его мнению, без творческого осмысления мира оценить, понять, да и просто полно и целостно радоваться новому мировому порядку невозможно. Но Стругацкие пытаются придумать новую модель развития цивилизации, или даже не придумать, а заполнить пробелы в гротескном, патетичном как советский ампир, творчестве Ефремова. Их мир еще не таков, у них одним на роду написано писать лимерики, другим разгонять плазму, есть еще разделение труда, не всё потеряно. У человека будущего, конечно, все проявления личности будут равно значимы. Этот человек будет и жнец, на дуде игрец, и пилот десантного звездолета на каком-нибудь зета приводе. Но это пока только утопия, недостижимый идеал мира далекого будущего. В мире Полудня на первом месте культура рационального труда, созидательный процесс и большая наука, как фронтир, идея о покорении природы.

Чувственные проявлений в этом мире и продукты их переработки, так сказать, никуда не исчезли, людям надо иногда культурно отдохнуть, кино посмотреть, послушать симфонию, тоже дело стоящее. Но по соотношению населения планеты, где тысячи ученых, и всего несколько десятков представителей творческой интеллигенции, Стругацкие дают понять, что даже в фантастически быстро развивающемся мире Полудня, до приближения к миру Большого Кольца еще многое предстоит сделать, и решающим инструментом здесь является научный поиск. Мир это полигон для испытаний законов вселенной на прочность своих секретов. О поэзии мы подумаем позже, дайте только разобраться в теории нуль-поля, кричит нам загорелый аспирант в рубашке на выпуск из башенки броневика Химера. Броневик громко едет по шоссе, и из-за шума мы не можем понять — играет в кабине очередная звездная симфония или нет, давайте будем считать что играет.

В этом мире запредельные количества энергия расходуется как вода в летнем душе на даче, дорогостоящие аппараты выходят из строя из-за перегрузок, потребность в редких расходных материалах, технике и трудоёмких плодах земной промышленности только растет. Ученые жалуются прилетевшему Горбовскому, одному из сквозных персонажей цикла Полудня, что им не с чем работать, что бюрократы не умеют руководить, что всех пора отдать под суд, под честный советский суд будущего за проволочки, трусость и обман. На что опытный десантник, ведя полушутливые диалоги, как бы намекает: ребята, на ваши опыты, прикладных результатов которых можно ждать только в далеком будущем, трудится половина обитаемого космоса. Ваши детские обиды здесь неуместны, научный эгоизм в познании мира приводит к тому, что не научный прогресс становится средством достижением высшего блага для всего человечества, а человечество должно бросить все свои достижения и блага к ногам науки, причем конкретной науки в лице обитателей Радуги. Физики пристыжены. Материнскому миру нужно дать достаточно ресурсов для достойной жизни, к которой так стремится человечество, ради чего вся эта наука, если негде полежать с комфортом. Не одни жители ласковой планеты пытаются выгрызть у мира его тайны, таких как они — сотни тысяч, по всему обжитому миру, и каждому нужны ульматроны и десятая часть суточной энергии всего обитаемого космоса, желательно вчера.

Горбовский по-доброму объясняет ученым как малым детям, что нельзя путать цель и средства, но настоящие ученые по увлеченности от детей не отличаются. Поэтому иногда не видят границ дозволенного. Это уже они говорят о безопасных пределах познания. В поиске истины легко свернуть на дорогу в один конец. Они беседуют про темные эксперименты прошлого, за эту грань перешедшие, и о разных подходах эту грань определить. Тут невольно напрашиваются например параллели с аварией на комбинате «Маяк», о которой писатели, скорее всего не знали, но а вдруг, или можно вспомнить о японских экспериментаторах из «Отряда 731», доктора Менгеле. Аркадий Натанович как японист, хотя и рядовой переводчик, участвующий в подготовке к Токийскому процессу должен был знать о преступлениях «японской военщины». Такой научный поиск тоже поиск, когда ищут ответы об этике не вспоминают, или вспоминают, смотря кто ищет.

Сама философия научного поиска, философия науки — это передний край не столько философии, сколько этики. От недостаточности проработки этого аспекта познания возникают социальные уродства, вроде гмо-фобии, одержимости фермерским земледелием, заряженной водой и прочей лженаукой. И здесь надменной фразой «органическое земледелие — это когда вас в жопу ебут» не отделаешься, это уже объяснять надо. Казалось бы, где логика, а она очевидна.

Пока наука это черный ящик, обыватель будет относиться настороженно к любому чуду, которое трудно объяснить в трех словах, «раскидать на пальцах». Простое описание мира — вот к чему стремится человек, но современная наука не разговор на кухне, человеку без богатого кругозора, и хотя бы базового представления о сущности процессов происходящих в сфере научного поиска, слепо верить в науку не получается. А с пугалами вроде «врачи вредители», «большая фарма», «коллайдер который взорвет планеут», легко совсем разуверится в прогрессе. А тут еще американцы воду облучают, как же тут не бояться прогресса. Вопросы, поставленные в шестидесятых, с развитием генномодифицированных продуктов, клонирования, коррекции генома, термоядерного синтеза, всё более актуальны.

В повести описывается нормальный рабочий процесс типичного научного заведения, пускай выведенного в образе целого планетарного сообщества, которому как всегда не хватает материальных и человеческих ресурсов. Отпускники тоже не сидят без дела, занимаются творчеством в меру своих сил и талантов, отражают ход времени возможным для них способом, картины рисуют, оратории пишут, скульптор даже ваяет что — то. Но еще на планете есть дети. Это третий главный герой повести. В моем понимании героев именно три: ученые, отпускники и дети. Есть экипаж Горбовского, но это позиция автора, связывающий элемент мира и сквозной герой вселенной Полудня. Сам Горбовский сделает самый главный этический выбор в книге. Его-то де факто следовало бы записать в полноценные герои произведения, но в моем понимании он как аватар игрока, автора этого мира, существо вне игры, модератор бесед и случайная спасательная шлюпка в ожидаемом шторме. Сами же характеры людей, действующих в жарком дне Радуги, даны как эскизы углём, резкие, выпирающие основными своими чертами, не однобокие, но одномерные, считать их полноценными героями, значит не видеть смысла повести.

Как муравьи или термиты это представители роя, так и герои книги не герои сами по себе, нет необходимости выписывать каждый характер, надо дать понять сущность поколения, сущность Радуги, а не конкретные переживания отдельной личности. За переживаниями, рефлексией и объяснениями мотивов обратитесь к творчеству Питера Уотса. Из последних прочитанных мной книг «Водоворот» и «Морские звезды» содержат самые подробные описания глубин человеческой психики, может потому что действие идет на глубине в тысячи метров.

Можно написать книгу и уловить настроение поколения, а можно создать вымышленный образ поколения, целого народа, расы, наделить его всеми качествами, что должны быть у человека будущего. Вот чем живет фантастика — конструирует миры, в которых хочется жить. «Далекая Радуга» об этом. Кстати, Комацу тоже прибегает к этому приему, но он по характеру романа вкладывает своё видение нового поколения в уста главного героя. Массы, что бы ими управлять, а тем более создавать, нужно видеть не каждого индивида, сложного, нелинейного, а конкретную, возможное единственную, но главную черту, черту по которой можно будет сказать — вот это они, они и никто другие.

Этому учит опыт античных демагогов, итальянского дуче, немецкого фюрера, диктаторов стран Латинской Америки и простого русского парня Мавроди, так тонко подметившего бережно описанную еще в русском фольклоре страсть простого русского человека к быстрому и бесплатному успеху.

Для Стругацких важен образ человека будущего, разного, непохожего, отличного, но с одним центральным качеством, которой и заставляет крутиться колесо цивилизации. Мне нравится формулировка, сделанная Сергеем Лукьяненко в рассказе «Вечерняя беседа с господином особым послом». Пришелец говорил что «логика экспансии неумолима». Логика. Экспансия. Неумолимость. И если говорить о методе, то такой подход к конструированию народа будущего у Стругацких более чем естественна, потому что хотя эта повесть о людях и их поступках в трудные минуты перед лицом смерти, страхе и настоящем мужестве, в первую очередь это повесть о границах научного поиска и технике безопасности при работе с джинами. Ну и о том что всем смертям назло ларчик природных тайн будет взломан, и человечество заживет, не быстр ои бесплатно как в фольклоре, но то же достойно.

А вот дети у ранних Стругацких чаще всего прямой, дословный символ будущего, ответ на вопрос, зачем человечеству всё это. Гиперболизированный, возведенный в абсолют близкий каждому русскому человеку принцип «мы не жили, пусть хоть дети нормально поживут». «Всё лучшее детям» — не пустой советский лозунг, эволюционные паттерны, как программа максимального благоприятствования потомству работает безотказно, звучит механистически бездушно, но это самая человечная правда. Всё для них, для будущего поколения советских людей, которые — то обязательно будут жить при коммунизме. Ну, или, по крайней мере, точно лучше, чем их родители. В «Граде Обреченном», более позднем романе Стругацких, один из героев, русский мужик, ветеран, закинутый в безумный мир Эксперимента прямо из послевоенного колхоза. Это такой русский мужик, что и в огонь, и в воду, и под пулемет лез на фронте, и на немецкий дот ходил в рукопашную, но отказывает другу идти в опасный поход исследовать пустоши мира Эксперимента. По одной только этой причине отказывает. Дети у него появились. Всё, говорит, всё могу бросить, хозяйство, пашню, бабу вот эту свою румяную могу бросить, а вот этих двоих, и на детей показывает, не могу. Если он не может, то никто не может. Дети — это будущее. И на Радуге тоже.

На Радуге дети — это детский лагерь, свой Артек за несколько парсеков от Черноморского побережья, где всегда весело и радостно, где смех, где учатся жить, куда может приехать отдохнуть уставший от научных разборок и суеты администратор планеты, человек в прошлом героический, но бытом, полезным, но всё-таки бытом, заваленный. Будущее есть, и на Радуге оно громко смеется, бегает, купается в теплом море и мечтает.

Опять немного отвлекаясь, хочу сказать, что меня вообще всегда удивляло отношение к детям в творчестве Стругацких. Начнем с того что у них нет детских или подростковых произведений, разве что «Повесть о Дружбе и Недружбе», но это страшная и очень странная книга, в детстве я ее не читал, и узнал о существовании этой вещи только к седьмому или восьмому тому полного собрания сочинений. С трудом осилил.

Всё, чем зачитываются подростки в творчестве Стругацких, это остросюжетные вещи, вроде «Трудно быть богом», «Парень из преисподней», «Обитаемый остров», «Жук в Муравейнике». Это в первую очередь взрослая социальная фантастика, которая по юности лет берет динамичным сюжетом, фантастическим местом действия и архитипичными триггерами: война, оружие, достижения науки, тайны, детективные повороты, яркие образы главных героев. Понять подтекст, и хотя бы уловить основной, линейный замысел авторов, мне в двенадцать или тринадцать лет, не помню, когда я читал Стругацких, было совсем не по плечу. Стругацкие это не детская литература. Совсем. Детская литература это Вячеслав Крапивин и Жуль Верн.

Да и дети у них в произведениях либо выступают как социальная группа — школа, класс, лагерь, стайка девчонок, компания подростков, то есть фоновый образ того же будущего. Либо дополнение к образу взрослого, медиатор их отношения к беззащитному, маркер этической стороны личности. Вспомнить хотя бы «Хищные вещи века». В повести «Малыш» не ребенок, это чужой, с другой психологией, мотивацией и эмоциями. Очень эта книга похожа на «Балладу о Бете два» Сэмюеля Дилэни , страшная вещь, со страшным и таинственным ребенком. Тут стоило бы вспомнить Станислава Лема, еще одного специалиста в вопросе «сможем ли мы понять другого». Потому что ребенок, несмотря на всю свою человечность тоже немного инопланетян, Стругацкие детей как отдельных личностей описывают как инопланетное, странное и непознаваемое, особенно страшный мальчик у Аркадия Натановича получился в «Бессильные мира сего».

В мире Полудня, даже в тех местах, где разговор идет о теории всеобщего воспитания, и даются биографические зарисовки героев, которые встречаются в будущих сюжетах, характеры и этапы взросления даются очень резко, прямолинейно, не без подробностей, но всё же, в рамках модели и объяснения психологии взрослых героев в будущем. Вот, посмотрите, как они растут, только такое воспитание сделало из них тех кто спасает миры, добывает редких зверей на окраинных планетах, делает научные открытия, руководит планетарным сообществом. Это не детская литература, не про детей и не для детей, но читать её детям надо. Парадокс? Нет. Читал же я в одиннадцать лет «Сто лет одиночества» что бы дважды перечитать её в будущем.

А на Радуге тем временем в ходе эксперимента с неизвестным еще науке физическим явлением, что лучше всего проявляется только на этой планете, происходит выход за поле сдерживания некой разрушительной волны, энергии чудовищной силы разрушающей поверхность планету как верховой пожар из раскаленной плазмы. Здесь лежит то, почему я решил сравнить эту книгу с романом Комацу. Спасение планеты, эвакуация, борьба с бедой. Эвакуация на большой планете, даже с небольшим количеством жителей, вопрос не простой. Этот процесс проходит на фоне героизма отдельных товарищей, трусости и душевных метаний других товарищей, разговорах о судьбах мира и сущности культуры товарищами, в эвакуации участие не принимающими. И самое главное во всем этом процессе — спасение детей.

Детей спасают на космолете Горбовского, который сам остается на Радуге, жертвуя свое место. В повести не понятно выжили ли взрослы оставшиеся на планете, смогли ли построить укрытие или найти путь спасения через воду. Не это главное, хотя Горбовский появляется в других, поздних книгах, главное это выбор который делает Горбовский, этический выбор кого спасать будем. Ему можно, он голос автора, автор всё решил, это этика автора, всем легко, что выбор делать не нужно. Вот у Комацу всё совсем по-другому, в этом и интерес.

Главное что Стругацкие ставят два важнейших вопроса: на что способна зайти наука в своей слепой гонке за ответами к вопросам, которых по экспоненте становится все больше, и что делать, если гибель вдруг неминуема, как себя вести в это миг первобытного страха. Чем потребуется жертвовать, что спасать: картины, детей, дорогостоящее оборудование, матерей, которые дадут жизнь новому поколению, или ценных специалистов, на обучение которых потрачены годы и ценные ресурсы. Люди в повести отвечают на вопрос о спасении по-разному. Кто-то спасает детей, кто-то картины и скульптуры, считая их своими детьми, ученые же пытается спасти научные результаты, добытые таким трудом, давая понять, что истина научного знания не менее важна, чем будущая жизнь. Спасают всего по — немного, но детей в первую очередь и всех.

Хорошая повесть о людях, науке, о беде, которая может прийти из знакомых мест, дверь которой окрыли своими руками. Повесть о том, как в ситуации беды оставаться человеком, пособие о том, что делать в случае наступления катаклизма. Но это лубок, гладенький со всех сторон, с хорошим концом, лакированный лубок. Люди в мире Полудня, и на Радуге в частности, все как на подбор честные, жертвенные, веселые и увлеченные. Даже единственный поступок, который можно считать негативным, когда молодой физик делает выбор между спасением детей и любимой девушкой, с натяжкой можно назвать предательством и бесчестием. Он поступил эгоистично, он раскаивается в финале, он искупает вину героической борьбой с рукотворной стихией, но его мотивы понятны. Судить его не за что, любовь — это тоже будущее, и надо еще хорошо подумать какое будущее важнее: чужих детей или своих, еще не родившихся. Правда в повести есть еще мать, которая хочет спастись вместе с сыном, здесь тоже момент экстремальный, материнская любовь, страх за сына, её поступка я до конца не понял, и позиции автора не понял, ну да ладно, автор всех прощает. Просто же быть богом. Всех детей спасти, по крупинке трудов и ученых, и художников взять на борт Ковчега, остальным весело и бесстрашно встретить смерть — старуху, что несется по степи кипящим огненным ветром.

«Далекая Радуга» — ранняя работа, я ее в одном из первых томов прочитал, наивная такая вещь, светлая, как акварель, как рассвет в июле возле озера в деревне. Только образы и никаких мотивов, философствование о науке, героические поступки во спасение мира, дети, смех, добрые взрослые, злая судьба. Но книжка — то жестокая, злая я бы даже сказал. Это книжка о том, что ради научного прогресса, не по злому умыслу, просто по недосмотру, ребята спалили целый мир, обитаемый, живой, прекрасный мир.

Основные этические противоречия снимает решение Горбовского, то есть позиция автора, безумный бег мира не остановится, есть еще планеты и на них живут другие ученые, лучше, предусмотрительней. Те, что добьются решения головоломки страшной волны, а дети вырастут и восстановят планету, восстановят свою Радугу. А Горбовский, а Горбовский выживет, и другие, наверное, выживут. Но так не бывает, даже в научной фантастике. Вот почему Сёку Комацу, задающийся одним и тем же вопросом, кого спасать, отвечает на него развернуто, чем мне и интересен.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Artem Loskutnikov’s story.