Линии жизни

Казимир Малевич

Вначале всё это казалось просто обманом зрения, уставшего от просмотра ТНТ. Но когда неведомые объекты стали застывать перед глазами, Сергей Влазин обеспокоился. В его жизни и так хватало проблем, а тут в зрительный процесс вмешиваются скоро мелькающие точки, проносятся по краю зрения линии, складываются в кубы и другие фигуры, имён которых он не знал.

Изредка казалось ему, что всё это мельтешение — лишь последствия пива в пластиковых бутылях, но сменив тару на стекло, а затем и вовсе исключив пиво из рациона, Влазин изменений не достиг. В глазах так и мелькало.

Чаще движение ощущалось им на периферии, но порой боковые видения, словно сговорясь, прорывались в центр, и подолгу висли перед взглядом, увлекая Влазина от работы в созерцание.

– Сергей, вы в последнее время излишне отвлечены, — попенял ему шеф в тот момент, пока Влазин разглядывал его лицо, испещрённое скрещенными под углом в 33 градуса линиями.

В целях улучшения понимания процессов, происходящих с его зрением, Влазин обратился к специалистам. Окулист отклонений не увидел, а к психотерапевтам Влазин не пошёл, оттого что всех их считал скрытными пидорасами. ВКонтакте он нашёл одноклассника, который один из всех постил не фото с пьянок и семейного отдыха в египтах-турциях, а ставил время от времени цитаты и малопонятные надписи. Слова те вызывали у Влазина беспокойное чувство внутреннего томления, в частности:

«Зри в корень»

«Ад — это окружающие»

И уж совсем пугающее:

«Бог ест Я».

На просьбу о встрече одноклассник Мишка Христофоров откликнулся моментально, словно только и ждал. «Приходи, обсудим», — написал он, а следом скинул адрес проживания. На вопрос Влазина «что брать — виски или коньяк», одноклассник написал загадочное «без страдания нет созерцания. Бери водку». На том и сошлись.

Место жительства Христофорова терялось в бледно-жёлтых переулках Жилки, расчерченных тонкими и кривыми струйками мочи, которую обыватели наносили на стены и заборы для лучшей ориентации в призрачном пространстве.

Линии одолевали Влазина на всём маршруте: огни витрин вдруг выстраивались в треугольники и квадраты, округлые силуэты встречных прохожих перекраивались резкими углами и шли на излом. Но хуже всего были машины — их линии дробились и смещались одна от другой, застывая, и, переходя дороги, Влазин никак не мог понять — проехал ли уже автомобиль или же до сих пор стоит перед ним.

К счастью, всё это коловращение прервалось, как только он вошёл в подъезд Христофорова. На лестнице его ждало удивление — по стенам были скотчем приклеены иконы. Картинки святых начинались с какого-то бородатого, сурового на вид мужика и, через-на узнанную Влазиным Богородицу, переходили к святому с песьей головой, чтоб затем, на перегоне между первым и вторым этажом, смениться многоруким и многоногим уродищем, а потом уже пошли почему-то фотографии Ленина в венце октябрятской звёздочки, а уже перед дверью Христофорова висел нынешний их правитель, по контуру черепа обведённый фломастерами, с умыслом показать российский триколор.

Квартира долго не подавала признаков жизни, и Влазин уже начал совершать осмотр соседней нумерации с целью поиска собственной оплошности, однако когда он окончательно отвернул головную часть туловища, то боком уже ощутил дуновение ветра из открывшейся двери.

Из глубины сизого коридора на него глядела постарелая, но ухоженная баба, которую хотелось назвать «мадам».

- Мадам, — так и обратился Влазин и совершил встречное движение нижней конечностью.
- Ах, — сказала баба. — Всё это было, было уже! — развернулась и ушла куда-то в комнаты.

Тут же выплыл Христофоров — потолстевший, опухший от размышлений о вечном. Он был небрежно небрит, но сохранял при всем этом соответствие допустимым нормативам. Махнув пухлой ручкой, Христофоров пригласил Влазина на кухню. По пути следования им вновь попалась женщина. Безымянным и указательным пальцами левой руки она без остановки водила по выцветшему рисунку бежевых обоев, приговаривая «было, было, и это тоже…»

Христофоров запросто отодвинул её.

– Не обращай внимания, — сказал он, оказавшись в тесноте кухни, и пояснил. — У неё дежавю постоянные — считает, что она из Франции девятнадцатого века. Я с ней соглашаюсь и за это сплю.
- Так вот почему «мадам», — пробормотал Влазин, но Христофоров его не услышал, заглушив речь гостя линейными движениями рук в направлении принесённого пакета. При этом с пальцев его в обилии срывались полоски, но Влазин предпочёл их пока не замечать.

После третьей он погрузил одноклассника в сущность проблемы.
- Да что ж это вы все непонятливые какие! — вскликнул Христофоров, не забывая налить еще по одной, и плаксиво затараторил, глядя куда-то влево и вниз, — Не ты первый, не ты. Думаешь, только ты ко мне? О, нет, многие, многие, конечно, заходят, захаживают такие люди, что порой — ого-го, думаешь, вон и там тоже, в верхах, процессы происходят. Это знаки, знаки уже показались, вскричал уже петух и трижды — Христофоров тихонько ударил ручкой в стол. — трижды Пётр отрёкся, а вы всё не видите, не видите ничегошеньки…

– Слышь, за Петра, по чесноку, не в курсах, — почему-то перешёл на полублатной жаргон Влазин, — но типа определиться бы, Миха. Ты чё за петухов щас сказал?

Влазин поднял взгляд на Христофорова и сам поразился, как изменился его товарищ и всё пространство. Окружающее теперь состояло из одних только линий, которые с огромной скоростью устремлялись к Христофорову, облепляли его, диагоналировали, ломали силуэт в дёрганую картину. Пульс этих черт бился у Христофорова в левом глазу.

– Серый, ну это, я, короче, типа… — запереживал Христофоров, переставляя закуску по столу без видимой цели. Остро прочерченные линии по четыре в ряд срывались с вилки и поочередно разламывали то хлеба, то рыб в консервной банке, а то и лицо самого хозяина.
- Говори, — прохрипел Влазин, примеривая расстояние до Христофорова.
- В тебе потусторонний мир сигналы подаёт. Типа, здесь я, за смерть не ссы, всё продолжится, здесь не конец еще, — скороговоркой оттараторил Христофоров, нервно дёргая горлышком над рюмками.
- Ну и чё делать? — Влазин хитро поглядел на собутыльника, отмечая, что линии вновь сошлись воедино, в шестиугольной рамке очертив левый, кривой, как сейчас выяснилось, глаз Христофорова.

За стеной захохотали громко, с французским прононсом.

– А ничего! Ничего, Серый, делать не надо! Надо, знаешь ли, наблюдать. Они, линии твои, просто показывают что не всё, не всё этой лишь жизнью ограничивается. Есть и там еще, за пределами, своя жизнь, если можно так сказать. Ты, главное, смотри внимательно и, если линии чего-то показывают, то ты по ним двигайся — потому что мир тот тебе покажет направление. Мир покажет!

После этого Влазин не утерпел. Тот мир направление ему показывал уже с такой периодичностью, что сил больше не было. Влазин ухватил вилку со стола и резко воткнул в то место, куда сходились и линии, и точки, и фигуры последние полчаса — в левый глаз Христофорова. А потом линии ещё прокрутились по часовой стрелке и Влазин повторил движение вслед за путеводным сигналом.

И тут же всё утихло. Прямые, диагонали, отрезки и точки растворились в воздухе. В кухне было по-весеннему светло, в окна с улыбкой влезало послеобеденное солнце. Лицо Христофорова, такое ушлое секунду назад, теперь посветлело и расслабилось.

– Там ведь тоже своя жизнь, Миха, — бормотнул Влазин, отпуская вилку, чтобы перехватить этой рукой ёмкость с алкоголем. — Ты во мне прямо уверенность поселил. Спасибо.

Словно признавая правоту товарища, Христофоров рухнул головой на стол.

Линий больше не существовало. Была лишь красивая многоцветная полоса, широко плывущая по кухне, коридору, комнатам. Краем фиолетового она мазнула мадам, сидящую перед выключенным телевизором:

- Voulez vous cousher avec moi? — поинтересовался Влазин.
- Ah oui, surement! — прощебетала мадам, подымаясь.

С её спины в полость кресла осыпались несколько коротких отрезков, но Влазин предпочёл их пока что не замечать.

Тоже весело:

Баян — рассказ о таланте для мертвецов

Время Е — всё про “е”, но можно сказать и про ё…

Когда зажжётся в окнах свет — коротко, страшно

Казань, 2014.