Слоник во Флоренции

— Я, да будет тебе известно, когда чума бушует во Флоренции, люблю, знаешь ли, предаться утешительным воспоминаниям о том, как впервые познал сладчайшую прелесть женского тела среди живописнейшей сельской природы на достаточном удалении от городской толчеи и суеты.
— Изволь поведать.
— Сомненья не дают свободы моему языку, ибо если я начну рассказ, мужское наше естество так восстанет, что живительные соки наши зальют здесь все к проклятому дьяволу.
— Уж не у тебя ли уже известный член тела восстать готов?
— Ну а ты разве отличаешься природой и устроением своим от меня?
— По какой причине должно восстать мое естество? Уж не от новелл ли твоих?
— Десятером сидим здесь.
— Ну ладно уж, поведай.
— Что ж, бутылку Верначча выпил, с одной девицей невысокого происхождения и скорее придурковатой, нежели умом отличающейся. Ну, а потом мех ей выколачивал.
— Восхитительная новелла! Мое мужское естество так восстало, что крепчайшие каменные стены неаполитанского замка, возведенного под началом Карла Анжуйского, едва ли сдержат мою страсть. Всего-навсего мех выколачивал и ничего более?
— Ну скоротечно так, не более десяти минут предавались утехам. Я до крайности быстро дошел и истек животворными соками. Обильно тогда я истек. Когда наедине забавлялся попросту…
— Да, ну и новеллы у тебя!
— Ну ты человек выдающейся доблести, ума и дарований, к тому же крепко сложен, ноги отлично прилажены к туловищу, тебя такими новеллами не удивишь… Наверняка не раз с тобой нечто подобное приключалось. Оставим это, ты надо мной потешаться будешь…
— Даю слово, что не буду смеяться, поведай как наедине забавлялся.
— Вспоминаю Палермо и море близ его побережья, наподобие Средиземного… Тирренское, что ли? Не помню достоверно… Там я изволил испражняться. Нагой вошел в море, и испражнился.
— Потрясающе!
— Под чарами Диониса был. Верначча опять же. Ведь в то время Верначча имела распространение по всей Италии, разумеешь ли?
— Меня твои новеллы поражают до глубины души! Я уж и не знаю продолжать ли мне их слушать или занять себя какими другими увеселениями, да прогулками. Одна новелла восхитительнее предыдущей. Про испражнения. Про гулящих женушек и монашек, которые не стыдятся не только самих себя и рода людского, но, кажется, что и самого Бога. Про монахов дуралеев, у которых ума не более, чем в ослином хвосте. Про рыцарскую честь, за которую не дашь и ломаного сольдо, коль уж столь охотно она слагает оружие пред лицом мимолетной страсти и плотского вожделения. О чем ты повествуешь вообще? Естество восстанет — вожделение проснется. О чем ты? Что ты хочешь донести? О, разум мой!

…

— Вот друг мой, который мне словно брат, неужто ты вернулся? Отчего же ты столь печален? Слушай, а позволь я тебе канцону спою? Она про любовь и про то, что та с душой человеческой вытворяет. Называется “Голубой Амур”. Она коротка, и я тебе ее быстро спою приятным голосом, потому что когда ты ушел, чтобы спрятаться от полуденного зноя в объятиях Морфея, я эту канцону сочинил. Там, значит, аккорды первые такие: “Там! Та-тарам-тара-там! Та-тара-тара-там-трататара-тара-там, та-та!”

Когда-а-а Амур в небесной выси летал…