Вперед, в 1939 год

Воронежский Камерный театр считается одним из лучших театров России, а в июне зрители из Москвы и других городов приезжают в Воронеж на великолепный Платоновский фестиваль искусств. Художественный руководитель театра и фестиваля Михаил Бычков, в отличие от некоторых московских и петербургских режиссеров, не побоялся открыто выступить в защиту своих коллег, арестованных по делу “Седьмой студии”. Он приходил на суд над продюсером Алексеем Малобродским, чтобы разобраться в обвинениях и поддержать своего товарища.

В заявлении дирекции Платоновского фестиваля говорится:

“Программу третьего детского театрального фестиваля МАРШАК, организациейкоторого занимается дирекция Платоновского фестиваля искусств и которыйосенью 2017 года пройдет в Воронеже, составил театральный продюсер АлексейМалобродский. Вся совместная работа с Малобродским убедила нас в том, чтоэто честный и порядочный человек, компетентный специалист. Не пытаясьвмешиваться в ход следствия, выражаем недоумение по поводу избранной длянего меры пресечения. Арест — мера жестокая и в данном случае неоправданная”.

Этот разговор с Михаилом Бычковым записан через несколько минут после того, как стало известно, что суд отправил Кирилла Серебренникова под домашний арест.

– Знаю, что у вас только что закончилась репетиция. Что вы ставите?

– Мы готовимся к открытию сезона, делаем уточнения в спектаклях из текущего репертуара. Два новых спектакля в начале этого сезона появятся, но я лично ничего нового сейчас не делаю, внутренних сил не нахожу для этого.

– Вы, наверное, видели обращение Марины Давыдовой, которая в связи с началом театрального сезона пишет, что нельзя рассказывать о новых планах, объявлять фестивальные программы, презентовать проекты, делая вид, что ничего не случилось. “И первым и главным пунктом всех пресс-конференций, всех презентаций, всех интервью худруков в прессе должен стоять вопрос о деле Кирилла Серебренникова”. Согласитесь с призывом Марины?

– Пожалуй, да. Не знаю, как можно не делать этого сегодня. Я не могу сконцентрироваться на творчестве потому, что уже несколько месяцев в моем сознании, в моем ощущении страны, в которой мы живем и работаем, происходят сдвиги, изменения. И все это действует таким образом, что творческие центры парализуются. С момента, когда начались задержания по делу “Седьмой студии”, особенно после ареста Алексея Малобродского, я в особенном внутреннем состоянии нахожусь. В первые недели мне казалось, что это недоразумение, здравый смысл должен возобладать, сейчас мы всем миром объясним, поручимся, обратимся, расскажем, что ничего такого быть не могло, — наверное, вы ошибаетесь или переносите свое мышление о том, как происходят экономические преступления в других сферах, на сферу театральную… Но потом я побывал на суде, последил за тем, как развивается это дело, и понимаю, что нет, это не недоразумение — это что-то большее. Я еще не до конца способен это осознать, не могу определить, но понимаю, что все очень серьезно.

– Вы ведь работали с Алексеем Малобродским, хорошо знакомы с ним?

– Да, много раз и много лет, и в разных обстоятельствах, в разных качествах. Конечно, я ни на мгновение не сомневаюсь в честности этого человека. Но я присутствую при событиях, которые меня убеждают в том, что это не имеет никакого значения. Дело не в том, честен человек или нет, дело не в том, совершил он преступление или нет, а дело в том, что, если он стал частью какого-то показательного дела, то его накажут, даже если он ничего не совершал. Вот в чем ужас. Очевидно для всех, кто хотя бы чуть в теме, что театр — не та территория, где возможны серьезные экономические преступления. При резонансном, громком этом деле, при большом внимании к нему СМИ должно было следствие что-то дать обществу, прессе, чтобы доказать хотя бы в какой-то части серьезность своих обвинений. А что дает следствие? Показания больного напуганного человека, заключенного под стражу… А если она, извините меня, лжет, если она от страха оговаривает своих бывших сотрудников — это допускается? Достаточно ли ее показаний и показаний еще одного бухгалтера, чтобы говорить, что люди реально что-то расхищали? Я не верю ни на секунду. Предъявляют показания этого бухгалтера, еще одного бухгалтера и дочек этого бухгалтера, которые напуганы и за маму готовы пойти на все. То, что эти женщины выбрали способ защиты, заключающийся в переводе стрелок, в оговаривании других людей, — это дело их совести, никто не обязан быть героем. Я их не осуждаю, я просто понимаю, что этого не должно быть достаточно. Ни Малобродский, ни Серебренников не занимались финансами, не имели права финансовых подписей, один продюсировал проект, а другой художественно реализовывал. Для хозяйственного процесса, сопутствующего этой деятельности, необходимы были наличные, но это не значит, что слово “обналичивание”, которое у нашего слушателя вызывает ассоциации с какими-то темными махинациями 90-х, имеет отношение к чему-то преступному. Это превращение денег из безналичной формы в наличную для того, чтобы оплачивать услуги, товары, связанные с производством сложнейших художественных проектов, — костюмы, аренда оборудования, гонорары композиторам, зарплата артистам, аренда помещений и так далее. Только часть этих процессов может быть осуществлена в безналичной форме. Особенно 5–6 лет назад, когда не было у нас еще карточек, удобных способов перевода денег, которыми мы сегодня пользуемся. Этим занимались все. Деньги должны стать наличными для того, чтобы заплатить кому-то или для того, чтобы на них можно было что-то купить.

Я, конечно, не сравниваю свой опыт с деятельностью проекта “Платформа”, но мы в маленьком нашем театре 10 лет назад все с рынка приносили. От нас недалеко был вещевой рынок, мы там покупали парики, костюмы. Естественно, мы занимались там не безналичными расчетами, мы носили этим торговцам деньги, которыми располагал театр в тот момент. Это, естественно, не противозаконная форма.

Никто не объяснил, никто не сказал внятно, кто, когда, что украл. То есть была некая сумма, и есть доказательства того, что человек ее присвоил. Ведь это надо доказать, ведь это надо аргументировать не просто, извините меня, звучащими по-идиотски словами обвиняемой, что Серебренников с Малобродским создали “Седьмую студию” с преступным умыслом расхищения бюджетных средств. Мы относимся к этому как к идиотизму, а это становится реальностью сегодняшнего юридического процесса, серьезно рассматривается судьями. И суд принял решение о домашнем аресте Серебренникова. Никакие аргументы защиты, понял я за эти несколько месяцев, когда столкнулся с нашей судебной системой, не имеют никакого значения, суд всегда поддерживает только следствие. А следствие в этой ситуации не чувствует себя обязанным что-либо доказывать, оно делает то, что считает нужным. А работают там не лучшие силы, не интеллектуальная элита нашей страны. Судя по тому, как они действуют, работают они не в интересах закона. Это мое мнение, за которое я готов отвечать. Потому что я гражданин этой страны, и у меня есть уже личный опыт, связанный с делом, в котором я в какой-то степени понимаю — это театральный процесс, которым я занимаюсь всю жизнь.

– Если это показательное дело, то кто, что и кому хочет показать? Есть разные трактовки. Например, политическая трактовка, что это указание “мастерам культуры”, чтобы они не выпендривались, а быстро бежали записываться в доверенные лица. Есть много других трактовок. Какая у вас?

– Я вижу, что дело не в экономике, дело, скорее всего, действительно политическое. Когда кто-то это с выборами связывает в своих оценках, я только могу сказать, что это самое худшее, что может происходить в предвыборный период, самое худшее для страны, для кандидатов, для желающих каким-то образом демонстрировать связь между властью и народом, самое худшее, что может быть — это преследование творческих людей, преследование Серебренникова, преследование Малобродского и всех обвиняемых по делу “Седьмой студии”. Не могу я сейчас предложить свою версию внятную. Я человек, живущий не в столице, в серьезных кругах не вращающийся, никогда с очень высокого уровня людьми не сталкивавшийся. Я сегодня не знаю, откуда растут ноги или рога у этого дела, я понимаю только, что все очень плохо и с каждым днем становится все хуже и хуже.

– У вас в рамках Платоновского фестиваля прошла выставка, посвященная Мейерхольду. Сейчас дело Мейерхольда сравнивают с делом Серебренникова повсюду — это уже стало общим местом за два дня. Справедливая аналогия или все-таки натяжка?

– Я считаю, что по силе, по демонстрации того, что происходит, это очень уместное сравнение. Репрессивность государства возрастает и оказывается направленной на сферу искусства. Это можно начинать сравнивать с тем страшным временем. Мы не вернулись полностью в 1939-й, но мы в тренде, в этом направлении. Наверное, правильнее, понятнее это и не представить, чем сравнив арест Мейерхольда и арест Кирилла Серебренникова.

– Несмотря на эту мрачную политическую атмосферу, продолжается расцвет искусств. Можно далеко не ходить, а просто открыть программу Платоновского фестиваля, художественным руководителем которого вы являетесь. Парадокс?

– Да нет, все несколько иначе. Во-первых, хвастаться сегодня нет моральных сил, хотя Платоновский фестиваль действительно очень успешный. Но могу сказать, что если так все будет продолжаться, то восьмой Платоновский фестиваль либо превратится в обычный смотр достижений в русле импортозамещения, либо вообще перестанет существовать. Потому что до сих пор мы строили логику и идеологию фестиваля на том, чтобы открывать наш город миру, а для публики открывать весь мир, все многообразие мирового искусства, непохожесть, иногда остроту этой картины поисков достижений, экспериментов, шедевров, спорных вещей. У нас есть признанные вершины мирового искусства, и обязательно работы полемические, которые открывают или ищут новые пути, новый язык в искусстве. То есть это открытый фестиваль открытого общества. Я в общем так нашу жизнь и воспринимал, так строил свои отношения и с фестивальной публикой, и между зрителями моего театра и нами. Если что-то будет сейчас серьезно меняться, я думаю, что “Седьмой студией” дело не ограничится. Я готов к потерям, в том числе к личным. Я понимаю, что сделать вид, что ничего не происходит, когда рядом судят невиновных людей, и продолжать работать дальше, говорить о добром и вечном не получится — это точно.

– Часто звучит такая претензия к деятелям культуры: вы берете государственные деньги, а раз вы работаете с государством, ждите, что государство может вам откусить голову. Есть в такой логике резон?

– Смотря о чем идет речь. Если руководствоваться действующим в нашей стране законодательством, то государственные деньги, которые, естественно, формируются из налогов граждан, направляются на поддержание и развитие искусства, потому что государство осознает важность культуры и искусства в жизни общества. У нас запрещено законом вмешательство в творческую политику художника, учреждений искусства, и департамент культуры, который субсидирует наш театр, не имеет права определять нашу репертуарную политику. Он субсидирует нашу деятельность в рамках государственного задания, которое состоит из определенных показателей. Они включают в себя обязательства показать определенное количество спектаклей, чтобы на них побывало определенное количество зрителей, выпустить сколько-то новых премьер. Вот наши взаимоотношения с учредителями, с теми, кто дает нам деньги. Конечно, драматический театр — вещь совершенно неокупаемая (я имею в виду репертуарный стационарный театр, как в основном театры России), но в нашем бюджете доля государственных денег уже меньше половины, около 40%, а около 60% наш театр просто получает, продавая билеты, показывая спектакли, общаясь со своей публикой. Это редкий для нашей страны показатель, но это позволяет нам действительно именно так, как написано в законах, быть независимыми. Когда государство в лице, на мой взгляд, ведущих ошибочную в этом смысле политику федеральных чиновников говорит, что кто платит, тот заказывает музыку, оно имеет право говорить только о конкретных грантах. Придумали выделить деньги на пропаганду российского спорта или на юбилей полета в космос и честно сказали: ребята, хотите получить грант на постановку пьесы про покорение космоса — поставьте такую пьесу. Это понятно, они заказали музыку, желающие подняли руки и взяли эти гранты, поставили эти пьесы. В основном же субсидируется (или в случае, когда это бюджетное учреждение, то полностью дотируется) деятельность учреждения как такового. Ничего в этой системе не говорит о том, что мы должны потворствовать вкусам чиновников или их пониманию того, что нужно для нашей страны. Мы эксперты, мы, художники, высказываемся о мире, который нас окружает. Мы знаем, какая у нас страна, какой у нас народ, мы отличаемся слухом к жизни, видением жизни. Поэтому мы работаем — кто-то артистом, кто-то режиссером, кто-то писателем. Нам лучше знать, какая жизнь нас окружает, и не будем мы рисовать ту картину жизни, которая была бы желательна людям, сидящим на финансовых потоках.

– Вы недавно сказали в интервью: “Проводимая государством политика, в частности, в области культуры и искусства, далека от того, что я считаю правильным”. Что вы имели в виду?

– Прежде всего возникшую в последние годы тему границ интерпретации классики, традиционного и нетрадиционного искусства, традиционных ценностей. Вот этот набор понятий, не имеющих отношения к настоящему творчеству и настоящему искусству, касающийся уже области идеологии, пропаганды и так далее. У нас началась тенденция возвращения к тому, чтобы придавать искусству идеологическую функцию. Это последовательно делается на уровне политики Министерства культуры Российской Федерации, и это большая ошибка.

– А чувствуете вы это в отношении к вашему театру? Я посмотрел в интернете и вижу, что у вас немало недоброжелателей в Воронеже.

– Недоброжелателей у меня немало — это естественно. У нас устроена страна таким образом, что чувствуют окрики нашего Минкульта федеральные учреждения. Поэтому Новосибирский театр оперы и балета, федеральный театр, мог испытать на себе гнев нашего министра культуры. У нас областной театр, он финансируется из бюджета Воронежской области на деньги людей, которые живут в Воронеже, которые каждый день приходят в наш театр, заполняют его на 99%, любят наши спектакли, демонстрируют свое отношение к театру тем, что наш театр им нужен, интересен. Что с этим может сделать федеральное Министерство культуры? Мы выполняем все показатели, которые от нас требуют наши учредители. У нас, безусловно, успешная экономическая жизнь, насыщенная и интересная творческая. Мы связаны с федеральным центром только одним — мы входим в число получателей гранта президента Российской Федерации, правда, это уже много лет происходит, поскольку считается, что наш театр представляет собой ценность в общей картине русского репертуарного театра, несмотря на то что он расположен не в столице, не является академическим.

– Последний мой вопрос сформулировал Кирилл Серебренников в коротком интервью, которое он давал в тюремной камере перед заседанием суда. Сейчас он уже никакие интервью давать не сможет. Он сказал так: “Нужно понять, почему обыденность зла стала возможной”. Есть у вас ответ на этот вопрос?

– Конечно, нет. У меня нет ответа на вопрос, откуда растут ноги этого дела, кто стоит за этим и так далее. Как человек не очень молодой, разные периоды страны вместе со страной проживший, я думаю, что истоки всего в нашей гражданской пассивности. Всему, что происходит у нас плохого, мы дали возможность происходить. Мы, граждане, упустившие в какой-то момент возможность правильно реализовать свое право на выбор, правильно воспользоваться сменой исторических формаций, переформатированием постсоветского пространства. Мы очень многое упустили. Безусловно, за это будем расплачиваться. Мы, конечно же, виноваты в том, что наше стремление к комфорту стало заслонять, отодвигать тихонечко в тень чувство правды, справедливости. Так, повозмущаться в социальных сетях мы можем, но сделать что-то большее, рискнуть чем-то большим, как правило, не готовы. Мы пожинаем плоды вот этого.

Дмитрий Волчек

)

Written by

Некоммерческая медиа организация. www.svoboda.org

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade