О религии как эволюционном выборе

пишет философ Джон Грей в журнале New Statesman


Подкова над рабочим столом в доме Нильса Бора, обладателя Нобелевской премии по физике и ключевой фигуры манхэттенского проекта — того самого, что произвел атомную бомбу, вызвала неудомение одного из его коллег: “Вы ведь не верите, что подкова приносит удачу, профессор Бор?” Последовал шутливый ответ: “Нет, дорогой друг, в такие вещи я не верю. И вообще не склонен придавать значение такого рода бессмыслице. Однако я слышал, что подкова приносит удачу вне зависимости от того, верите вы или нет.”

Шутка ученого содержит в себе немалую долю истины. Человечество постоянно ищет закономерности и паттерны в событиях, выходящих за рамки обычной логики причины и следствия. Даже тем, кто считает свои взгляды на жизнь основанными целиком и полностью на научных подходах, сложно отделаться от мыслей и действий, исходящих из предположения о том, что некто или нечто присматривает за происходящим извне. Доминик Джонсон, приводящий анекдот из жизни Бора в своей книге, объясняет это так: “Людям свойственно верить, хотя бы на подсознательном уровне, что они живут в мире, где существуют мораль и высшая справедливость — в мире, в котором, попросту говоря, каждый получает по заслугам.”


Джонсон — биолог-эволюционист с оксфордской подготовкой, получивший также степень доктора политических наук. По его мнению, стремление к поиску высшего смысла — в том числе сверхъестественного — абсолютно естественно и прослеживается везде и всегда, начиная с первобытно-общинного строя.

Любой может высмеять идею о том, что высшее правосудие вершится всемогущим божеством, невидимой армией ангелов, демонов и духов, или даже лишенными какой-либо персонификации космическими процессами (как предполагает концепция кармы). Но несомненно то, что человеческому разуму необходимы хоть какие-то представления о высшей морали, не связанной напрямую с естественным устройством, и эти представления, возможно, обладают важным смыслом с точки зрения эволюции. Вера в сверхъестественную природу воздаяния играет уникальную связующую роль для человеческого сообщества и потому не может считаться лишь суеверием, которое рано или поздно будет отброшено. Это форма эволюционной адаптации, неотъемлемая от самого понятия человеческой сущности.

Для нынешнего поколения атеистов — Ричарда Докинза, Дэниэла Дэннетта, Сэма Харриса и прочих — вышесказанное прозвучит как анафема. Религия для них — ядовитая смесь из заблуждений и лжи, а человеческий разум, в их трактовке, нуждается лишь в науке, максимально точно отражающей действительность. Однако корни этих убеждений нужно искать в философии рационалистов; к теории эволюции они никакого отношения не имеют. Задайте себе вопрос: почему большинство людей везде и во все времена становились последователями той или иной религии? Может быть, разум и логика отказывали людям из-за злонамеренной церковной пропаганды и изощренных средств, применяемых властями для порабощения масс? Атеисты всегда полагаются на такого рода аргументы: в противном случае невозможно найти объяснение поразительной живучести религиозного взгляда на мир — взгляда, который атеисты считают иррациональным. Иначе говоря, извечная склонность человечества ко сверхъестественному — это и есть основной корень зла с точки зрения атеистического понимания мира. Для тех же, кто со всей серьезностью относится к идее эволюции, религия — не временное заблуждение, а скорее проявление адаптации ко внешним условиям — жизненный опыт, приобретенный человеком в опасной и непредсказуемой среде.

God Is Watching You — попытка такого смещения фокуса, показывающая, среди прочего, как именно вера в сверхъестественное ограничивает близорукое стремление к обогащению за чужой счет и скрепляет общественную солидарность. Для иллюстрации цитируется работа психологов Азима Шарифа и Ары Норензаян, описывающая “игру в диктатора”. Это эксперимент из теории игр: участники получают деньги, которыми они могут по выбору поделиться (или не поделиться) с посторонним. Поскольку любое принятое решение остается тайным и не несет никаких негативных последствий, рациональным для Homo economicus решением было бы оставить все деньги себе. В действительности же мало кто из испытуемых рационален: исследование показывает, что люди обычно делятся половиной полученного, причем те, кто придерживается тех или иных религиозных воззрений, обычно дают больше.

В ходе другого эксперимента обнаружилось, что страх быть наказанным неким сверхсуществом намного чаще тормозил эгоистический выбор, нежели надежда быть вознагражденным. Представления о божестве, карающем за неблагочестивые поступки — так же как и предположение о страхе как лучшем способе удержания людей от плохих поступков — не самая привлекательная картина мироустройства. И все же вера в карающую руку Господа может эффективно управлять поведением людей в интересах общества в целом. Это не самый очевидный вывод; нет никаких сомнений в том, что мораль, определяемая представлениями о божественной каре, нередко носит откровенно репрессивный характер. Однако это не объясняет, на каких основаниях атеисты отказывают “нелиберальным” основам морали в эволюционной природе. В конце концов, очень немногие общества оставались и остаются либеральными в течение длительного времени. Как можно заранее предсказать, не являются либеральные ценности всего лишь коротким фрагментом эволюционного процесса? И хотя сегодняшнее поколение богоборцев отказывается об этом вспоминать, к подобным выводам приходили их предшественники — атеистически настроенные мыслители, среди которых были коммунисты, позитивисты, апологеты всевозможных форм социальной инженерии, в большинстве случаев восприимчивые к концепции дарвинизма.

Джонсон посвящает отдельную главу книги давним дебатам о взаимоотношениях религии и науки — и здесь мы сталкиваемся с серьезными противоречиями. Во-первых, далеко не все религии основываются на концепции божественной кары. В древнегреческом пантеоне боги могли отличаться вполне человеческой переменчивостью и непредсказуемостью: к примеру, бог воров, торговцев и ораторов Гермес прибегал иногда к откровенному надувательству, чтобы перехитрить других богов и людей. У римлян и вавилонян существовали практики обращения к сверхъестественным силам, но их божества не отличались высокими моральными качествами сами и не особенно интересовались неотвратимостью кары за человеческие злодеяния. Вот что об этой проблеме пишет Джонсон:

Если неотвратимость божественной кары стимулирует людей к тому, чтобы больше думать о других и не совершать дурных поступков, то как объяснить тот факт, что некоторые представители высших сил не только не всегда наказывают злодеев, но карают невинных? Почему, например, отдельные древнегреческие боги так ревнивы, злопамятны и мстительны? Почему в Книге Иова идеальный во всех отношениях Бог столь несправедлив к явно не заслуживающей такого наказания жертве? Почему в мифологии боги нередко враждуют между собой? Бог и Сатана — наиболее очевидный пример, но не единственный. Доходило до того, что древние греки могли выбирать, к какому богу обратиться за защитой от другого.

Признавая, что данные примеры не укладываются в его общую концепцию, Джонсон все же склонен считать их исключениями из правил. “Капризные божества представляют не большую проблему для нашей теории страха перед божьей карой, чем коррумпированные политики — для теории демократического госустройства. С помощью тщательной селекции — и эффективно организованных выборов — обе проблемы снимаются”. Другими словами, эволюционный процесс, по Джонсону, обеспечивает выживание именно тех религий, которые способствуют социальному взаимодействию и развитию общества — в том числе через страх быть наказанным высшей силой. Увы, проверить эту гипотезу вряд ли возможно. Одно дело — попытаться взглянуть на религию в свете идей эволюционной адаптации: такой ход мысли вполне естественен для любого из тех, кто рассматривает человечество в качестве субъекта дарвиновской теории. И совсем другое — утверждать, что эволюция благосклонна к религиям, в которых божья кара занимает центральное место. До сих пор не выявлено никакого четкого “механизма” селекции религий, да и не очень ясно, с кем или чем конкретно должен работать такой механизм — с выбором каждого конкретного человека, социальных групп или каким-либо их сочетанием? Вопрос в общем применим ко всем теориям “культурной эволюции”, и может оказаться, что все они основываются на ложных аналогиях и метафорах.

Джонсон выходит на более твердую почву, когда выдвигает гипотезу о том, что поиск закономерностей в случайных событиях и процессах — неотъемлемая, встроенная часть нашего мышления. В качестве доказательства автор приводит “парадокс атеиста”, то есть утверждение о склонности самих атеистов мыслить в терминах сверхъестественного и иметь собственные суеверия, не имеющие никакого отношения к науке. Доля правды, вероятно, здесь присутствует, однако более важно другое: практически все без исключения атеистические школы прибегают к поиску конечного смысла как методу — тем самым применяя те же подходы, что использовали до них различные теософы. Христианство рассматривает ход истории не как бесконечную последовательность повторяющихся циклов (это было характерно скорее для древних греков или римлян), а именно как историю, нарратив определенного свойства. В таком мифологическом нарративе человечество проходит сквозь всевозможные испытания на пути к спасению. Тот же самый миф захватывает воображение многих людей, считающих себя полностью освобожденными от религиозных предрассудков. Современный атеистический способ мышления обманчив: как либеральные, так и марксистские идеи “отчуждения” и “революции”, “прогресса” и “цивилизации” — не более чем замаскированные версии мифа о спасении.


Кто-то скажет, что атеизм — не более чем отсутствие интереса к концептам и практикам религии. Но как организованное движение атеизм сам представляет собой суррогатную веру. Основа такого атеизма — вера в то, что массовый отказ от веры в бога изменит мир к лучшему. Но если история последних нескольких веков чему-то нас учит, в мире без бога будет не меньше поводов для конфликтов, чем в мире религиозном. Тем не менее, идея о том, что человечеству было бы гораздо лучше без религии, оказалась крайне востребованной — по всей видимости в ней находят утешение многие неверующие, подтверждая догадку о скрытом религиозном характере атеизма как массового движения.

Атеизму вовсе не обязательно превращаться в культ: встречаются и те, кто полностью освободился от мифа о спасении. Таким был неугомонный журналист и ниспровергатель авторитетов Х.Л.Менкен, находивший особое удовольствие в сатире на религию и религиозность. Однако его фирменным стилем была насмешка: никакого стремления превратить верующих в атеистов Менкен не проявлял, да и вообще не особенно интересовался тем, во что, собственно, люди верят. Он не сетовал на вечную иррациональность человечества, а смеялся над спектаклем, который люди из этого устраивают. Если монотеизм и был для Менкена одним из занятных проявлений человеческой глупости, то можно предположить, что и приверженцев нового атеизма он нашел бы не менее забавными.

Нетрудно обнаружить элементы комедии в атеистической смеси из прозелитизма дарвиновского учения и яростного рационализма. Потому как не существует способа скрестить систему мышления Декарта и других философов-рационалистов с открытиями эволюционной биологии. Если вслед за Дарвиным вы считаете человека животным, эволюционировавшим по алгоритмам естественного отбора, то странно считать человеческий разум нацеленным на поиск истины и только на него. Императив человечества как вида — выживание; и пока религиозные воззрения способствуют выживанию вида, избавиться от них невозможно. Вероятно, по этой же причине нам всегда так хочется видеть паттерны в случайных событиях. Если мы не находим в происходящем никакого высшего смысла, то наше будущее — просто цепочка случайностей, в которой от нас мало что зависит, не очень вдохновляющая перспектива. Вера же в то, что ход наших жизней направляется в соответствии с логикой высшего разума, открывает совершенно иные перспективы, и если это помогает человечеству переживать раз за разом катастрофы и разочарования — тогда не имеет значения, есть ли у нашей веры “твердые” доказательства. С точки зрения теории эволюции иррациональная вера в сверхъестественное не может быть случайным сбоем в человеческом развитии. Она сделала нас такими как мы есть. А если это так — то зачем демонизировать религию?

“Довольно странно заведомо предполагать отсутствие всякой пользы от очень старого и сложно устроенного механизма, обнаруженного в нашем эволюционном гараже.” — продолжает Джонсон. — “Слишком рано отправлять его на свалку истории. Кто знает, где он нам может еще пригодиться.” Мысль эта придает совершенно другое направление разговору о религии. Если религия — форма эволюционной адаптации, тогда полный отказ от нее не только не нужен, но попросту невозможен.

Ирония нового атеизма — в том, что это атеизм до-дарвиновский. Придавая определенный смысл хаосу событий, религии дают человечеству нечто, что наука ему дать не в силах — и что большинству людей абсолютно необходимо. И поэтому новые атеисты превращают науку в религию: новейшее учение о просвещении, которое избавит мир от зла. Одержимые своим эрзац-вероучением, обладающим всеми пороками обычной религии и ни одним из ее спасительных преимуществ, они остаются в комическом неведении о собственной потребности в вере. И только гениальный ученый, каким был Нильс Бор, способен увидеть и произнести очевидное.