Рядовой Дамбá
По мотивам воспоминаний о войне
В шесть лет я заболел. Лежал с высокой температурой, а отец читал мне «Нашу древнюю столицу» Натальи Кончаловской — книгу, определившую мои интересы и увлечения на всю жизнь. Особенно меня потрясло описание Батыева нашествия:
«…Был страшный век, когда монголы
На Русь лавиною пошли,
В осенний день, по степи голой,
Топча сухие ковыли.
Жестоких воинов раскосых
Батый собрал со всей земли,
Быки их юрты на колёсах
С детьми и жёнами везли.
И по Батыеву веленью
За войском следом шли стада,
Как будто бы в переселенье
На запад двинулась орда.
И скрип колёс, и свист нагайки,
И рев быков, и плач детей,
И птиц испуганные стайки
Из-под копыт у лошадей…
Так шла чудовищным потоком
На Русь монгольская орда
В одном стремлении жестоком -
Сжигать и грабить города».
Я, маленький, боялся, представляя этот поход злобных чудовищ. А отец, вдруг прервавшись, задумчиво так говорит: знаешь, а этого ведь быть никак не могло. Почему это? — спросила мать. Отец: да быки с юртами, детьми и жёнами меня смутили. Чушь это. Так они на Русь лет десять бы шли, а не три месяца, как мне помнится из школьного учебника. И вот ещё: в грабительский поход я не верю. Мать азартно оппонирует: как же, дикие варвары, что ещё они могли хотеть, кроме как грабить и… вообще издеваться? Они, наверное, по природе своей — тупое зверьё. Никакие они не зверьё, и совсем не тупое, ответил отец неожиданно резко.
Ах да, извини, смутилась мать. Ведь у тебя же в батарее был… Дамба, да? Да, ответил отец. И потом, помнишь, я тебе про Гоби и Хинган рассказывал? Они не тупые и не звери совсем — весёлые ребята.
Да и вообще, переключился он: зачем монголам идти грабить Русь, если к тому времени они завоевали Китай, Иран и что-там ещё — богатые страны, и рядом. А на Руси чего — серёжки у баб из ушей вырывать? Князей грабить? — так их было всего пару десятков, на два батальона грабежа не хватит. Ерунда какая-то… А церкви? — встрепенулась мать. Нет, я помню из учебников, церкви грабить им было запрещено, парировал папа. Да если у всех русских баб серёжки повырывать, много получится, не сдавалась мать. Да, понимаешь, железных дорог-то не было — что, награбленное на своего коня навьючивать? Вывозить-то не на чем! Нет, там не то что-то было.
Отец достал из шкафа смешную деревянную куклу — голова-шарик с обозначенными косыми глазами и рот в лунообразной улыбке, волосы — чёрные приклеенные щетинки, каким-то образом заплетённые в две жёстко торчащие в стороны косички, ручки-ножки — как спички, платье из красной тряпки с наклеенными блёстками. И ещё красивый белый эмалированный крест на орденской планке, и почему-то толстая пачка каких-то иностранных денег, схваченная резинкой (как оказалось — канадских долларов) «Это его», — сказал отец кратко. Все замолчали.
Потом забылось всё. Но не совсем.
Про Дамбу — сослуживца отцова — я узнал много позже. Отца уже не было, но живым оставался его школьный друг, чудом попавший в ту же батарею, что и отец, и прошедший с ним всю войну. Он-то и рассказал мне многое (отец про саму войну рассказывал мало — только занятные истории: как в ледяном Баренцевом море купался, как учился у норвежских егерей ножи бросать на десять шагов, как на волков в сопках охотился и прочее в таком роде).
***
…После боёв на Западной Лице, в августе 1941-го, в их поредевший артполк привезли пополнение. Офицеры выгрузили из грузовиков толпу разномастных мужиков и начали разводить по батареям и орудиям. Дошла очередь и до отцовой 152-миллиметровой гаубицы (отец стал её командиром — никого старше по званию не осталось в живых). И вот лейтенант окликает: ефрейтор, принимай пополнение! Отец выходит и обомлевает: рядом с офицером стоит страшное чудовище — огромный, под два метра ростом и такой же в ширину, азиат. Драная зэковская телогрейка со следами недавно споротого номера; зэковские же брезентовые сапоги; башка — как котёл, идеально круглая, бритая, безо всяких следов шеи, намертво вделанная в могучие плечи; рожа плоская, как блин, почти чёрная от загара; носа нет (и без того, наверно, короткий, он — нет, не сломан, а явно раздроблен в крошку, смят в яичницу); две огромные ноздри просто торчат из лица. Руки — кувалды, ноги — толстые кривые дубы. А сам — смеётся, скалит щербатые зубы (впереди — все выбиты), а узкие глаза — весёлые. Сколько лет — непонятно: может, 30, а может и все 50.
Принимай, говорит лейтенант, чучело это. Ну нет для твоего расчёта других. Правда, по-русски он не говорит. «… твою мать!», — тут же радостно отозвалось страшилище (значит, говорит, или хотя бы что-то понимает, обрадовался отец).
А документы у него есть? — поинтересовался он.
Лейтенант закряхтел, полез в полевую сумку, достал мятую бумажку, протянул. Так и есть: справка обо освобождении. «Гр-н Монгольской Народной Республики Дамба (имени не имеет). Неграмотный. Национальность — монгол из рода узумчин. Вероисповедание — буддист. Беспартийный. Г. рожд. неизвестен (м.б. 1910). Русским языком не владеет. Пастух аймака Дорнод. Семья: жена Жаргал (ок. 1915 г.рожд.). дочери Солонго и Нарантуяа (малолетние). Арестован аймачным управлением Организации государственной безопасности 11.09.1940, осуждён 23.05.1941 особой тройкой ОГБ аймака Дорнод (г. Баян-Тумэн) за контррев. деятельность на 10 лет лагерей без права возвращения в МНР. Направлен для отбытия наказания в Воркутлаг. Выразил желание своей кровью искупить преступления. Направлен в действующую армию…».
Интересно, подумал отец: как это он, не говорящий по-русски, «выразил желание». И перед кем, собственно, «искупить» — перед МНР, что ли? На советско-германском фронте? И вообще какого лешего монгола отправляют в советскую Воркуту — преступление-то он совершил в Монголии — пусть там и сидит, у нас своих врагов народа хватает! Имени у него, понимаешь, нет. И фотографии на лагерном листке — тоже. Иностранца только мне в расчёте не хватало. Пастух-контрреволюционер, вашу мать…
Но делать нечего. Безымянный Дамба (потом выяснилось, что Дамба — это имя, а не фамилия; их не было, монголам вместо фамилии давали отчества, но, наверное, бумаги потерялись) был зачислен в состав расчёта, хотя было совершенно непонятно, что он будет (и умеет) делать. Но он всюду лез, на всё глазел — и тут же взялся помогать по хозяйству. Уже к вечеру первого дня отношение бойцов к страшному косоглазому типу изменилось: он не слишком вежливо оттеснил бедолагу, дежурившего по кухне — и приготовил из каши и тушёнки нечто необычайно вкусное: побегал по соседней сопке, собрал какие-то травки, листики, намешал туда, накормил. И стал своим.
Пушка-пулемёт
Подвезли как-то снаряды (в Заполярье это бывало не всегда, пушкари часто дрались, как пехота — личным оружием). Значит, надобно начинать обстрел немецких позиций. Снаряды складировались в ближней лощине — чтоб, если накроют немцы, взрывами орудие и расчёт не положило. Ближней-то ближней, а снаряд весит больше 40 килограмм. Подносчик бежит в лощину, берёт снаряд и тащится к орудию. Заряжающий заряжает, наводчик (то есть отец) — наводит, и — ааагонь!!!
Дамба сидел, где ему сказали — за валуном (толку ведь от него всё равно не было никакого), азартно вертел круглой головой — и вдруг сорвался, побежал следом за подносчиком. Перегнал, схватил два (!!!) снаряда и — бегом, а не унылым шагом — назад. Поставил снаряды, и — также бегом — за следующими. Заряжающий только успевал заряжать, отец — целиться и стрелять. Немецкие пушки, лупившие в ответ, замолчали, их позицию заволокло дымом так, что ничего не разглядеть. Азарт немного прошёл, и отец видит: конец пушечного ствола — тёмно-багровый. Перекалился, вот-вот лопнет. Ведь на такую стрельбу орудие не рассчитано. Махнул монголу — сядь, мол, хватит. Тот сразу сел, закурил, как будто не было ни грохота боя, ни разрывов, ни тяжёлых снарядов. Отец в прицел на немецкие позиции смотрит. И видит: среди куч вздыбленной земли, камней и всякого мусора торчит вертикально искривленный ствол немецкой 150-миллиметровки, вокруг — возня какая-то. Присмотрелся — трупы или раненых выносят. А недалеко совсем — ну, ей-Богу — колёса ещё одного орудия, вверх задраны. Вот это да!
Орудия вокруг неспешно палят. Немцы скупо отвечают. Отцово орудие стоит, дымится, охлаждается. Пушкари сидят, курят. Подъезжает «эмка», оттуда выходят командир батареи и сам командир полка. Подходят, смотрят молча (личный состав, несмотря на бой, встаёт и вытягивается). Комполка, пожилой, ещё царский офицер, смотрит, щурится — и спрашивает: ты чего, сержант, так палишь? Это тебе тяжёлое орудие, а не пулемёт какой! Рассказывай, как добился такой скорострельности? Каков результат стрельбы?
Да вы посмотрите, товарищ полковник, ликует отец, показывая на прицел. Там два немецких орудия подбиты, честное слово! Полковник не спеша подходит к прицелу, долго смотрит: как это ты умудрился? Да это не я, это вот он — рядовой Дамба, докладывает отец. По два снаряда таскал, да бегом, да без передышки! Полковник строго наклоняет голову: два снаряда — это не в человеческих силах, тем более бегом, говорит он строго. Это ж больше 80 килограмм! Дамба! — кричит отец и показывает на пушку. Тот срывается, бежит — и через пять минут, бегом, возвращается со снарядами в каждой руке.
Даа, потянул полковник. Подошёл к монголу, неловко обнял (поди-ка, обними такую необъятную тушу!), повернулся и пошёл к машине. Там обернулся, крикнул: тебе медаль, сержант! Молодец! Отец подбежал к нему, вытянулся: разрешите доложить, товарищ полковник (тот кивнул), а как же рядовой Дамба? Офицер, покивал, помолчал — и спросил: а как я наградной лист напишу на человека без имени, иностранца и зэка? А? Скажи мне — и я с радостью напишу. Сел в машину и уехал.
Майор
После боёв на Западной Лице затишье было долгим: никак немцы не могли уразуметь, как это русские, бегущие от Балтики до Черного моря, вдруг встали насмерть в каких-то заполярных сопках. Их вроде и меньше, и с воздуха «мессеры» ломят, и с немецкой стороны не новобранцы, а альпийские стрелки, да ещё в новинках — бронежилетах! Полтора месяца бились, да только сами разбились, отошли за речку и теперь только изредка вели по русским беспокоящий огонь.
А наши наслаждались отдыхом. Лето, жара (хоть и Заполярье), рыба в ручьях и озёрах вкуснейшая… Но война есть война, и к отцовой батарее подъезжает внедорожник ГАЗ. А там- краснолицый (то ли от злобы, то ли от водки) майор. С ним — шофёр и два стелка НКВД — охрана. Бодро соскакивает на землю, издалека кричит: смиррррно! Бойцы вскакивают, подбирают штатное оружие, кое-как выстраиваются, отдают честь. Тот медленно обходит строй. «Кто командир?» — спрашивает. «Ефрейтор Ефимов, товарищ майор!» — откликается отец. «Почему ефрейтор орудием командует?» «Так убило командира нашего, старшего сержанта Николушкина…»
Майор прохаживается вдоль расчёта (9 человек), явно присматриваясь, к чему бы придраться. И вдруг как заорёт: «Вы что это как махновцы? Почему немецкие куртки, каски, краги, шлемофоны?» «В бою взяли, товарищ майор, — отвечает отец гордо. — в рукопашном!» «А это что у тебя, ефрейтор? Тебе положен штатный трёхлинейный карабин в качестве личного оружия!» «Это трофей, товарищ майор, — отец погладил Lee Enfield с оптическим прицелом. — У немцев взял. Наверно, они англичанина-снайпера положили». «Наверно»?! Рассуждать взялся? Как с вышестоящим командиром разговариваешь??? И фамилия у тебя… Еврей, что ли?» «Так точно, товарищ майор, еврей» «Еврей, а не в тылу… А морда-то у тебя какая-то не еврейская — скорее, на немца смахиваешь. Ишь, глаза белёсые… А ну сдать винтовку!» «Да мы тут, товарищ майор, личным оружием дрались — снарядов две недели не подвозили, как я без неё?»
И тут майор завопил: «Так ты против советской власти, жидовская морда? Снарядов ему Родина не подвозит? Под трибунал пойдёшь! Сдать оружие! Снять ремень!» Бойцы охраны шагнули вперёд, наставили на отца автоматы. Шипя от ярости, сорвал ремень, вместе с винтовкой швырнул майору: «Ты, что ли, за меня к орудию встанешь, крыса тыловая? Где ты был, когда мы тут врукопашную?» «Взять его!» — взревел майор.
И тут в наступившей тишине клацнул затвор. Положенного по штату трёхлинейного карабина. Это Дамба, не понявший, почему на командира орут и целят из оружия незнакомые дядьки, передёрнул затвор и прицелился майору в лоб. «Уйми своего косоглазого», — попросил майор отца уже потише. «А он по-русски не понимает», — злорадно ответил тот. Тут клацает ещё один затвор — это отцов одноклассник Игорь не выдержал. Малорослый донской казак Серёга, матерясь, зачем-то встал у майора за спиной, угрюмый эстонец Марти облокотился на водительскую дверцу, а тихий ярославский паренёк Вася, побледнев, встал рядом с Дамбой. Энкавэдешники завертелись на месте, тыча стволами во все стороны. А в отдалении собираются пушкари с других орудий — близко не подходят, но тычут пальцами, орут что-то неприятное. И кто-кто уже бежит туда, где командование батареей и артполком.
И очень скоро, взрывая пыль, подъезжает штабной ГАЗ, и оттуда выходят сам комполка и комбат. Подходят к майору, отдают честь и спрашивают, что стряслось. То начинает сбивчиво отвечать, но больше не орёт, не матерится — Дамба неотрывно целит ему в голову. Комполка слушает его, кивает, рукой опускает карабин Дамбы (тот не противится). А потом крепко, как барышню после танцев, берёт майора под локоть и ведёт в сторонку. В метре от них мается комбат.
Что там старый полковник, заслуживший два «Георгия» ещё на Первой мировой, говорил майору НКВД — неизвестно. Но тот вернулся уже не с красным, а зеленоватым лицом, молча швырнул на землю отцову винтовку, ремень и документы, сел в машину со своими холуями и был таков. И больше он в расположение артполка не приезжал никогда.
(Отец много раз думал, что всё-таки сказал майору полковник. Быть может, напомнил, что война — дело опасное, даже для майоров НКВД. Что вражеским снайперам только дай подстрелить советского офицера — даром что тот на фронте появляется раз в год по обещанию. Шлёп — и нету его. И никто ничего не видел. И никакого ленд-лизовского виски, никаких тёплых телефонисток в Мурманске… Подумайте, стоит ли, товарищ майор…)
А комполка неспешно подошёл к отцу, снял с него пилотку, взъерошил щётку волос и сказал: вот ты, Ефимов, не дурак вроде, десять классов окончил, хороший боец, а… тюлень-тюленем! Взрослеть уже пора!
И уехал.
Газы!!!
Как-то сидят батарейцы, отдыхают, — было долгое затишье. Вдруг — крик наблюдателя: газы!!! Смотрят — с немецких позиций ползёт на них плотное серое облако. «Одеть противогазы!» — командует отец. Бойцы расхватывают зелёные мешки и натягивают на головы маски с хоботами. Один Дамба ошалело смотрит, не понимает. Ему суют противогаз, жестами показывают: напяливай! Он неуверенно достаёт маску, пытается натянуть — а она не надевается на его огромную башку. А туча — рядом совсем. Весь расчёт наваливается на монгола — тот вяло отбивается — и кое-как натягивает на него противогаз. Туча накрывает землянку. И вдруг в полной тишине раздаётся — кррррр! Противогаз на Дамбе лопается пополам, азиат яростно шипит: «Тиймээ, энэ бүхэн там руу явсан!»[1]. Бойцы в ужасе вскакивают. А монгол обиженно встаёт — живой и невредимый. Сказал с упрёком: газ, нет газ — караул стоять надо, однако! Взял карабин и вшел вон из землянки. Понятно: не газы, а просто облако такое дурацкое. Батарейцы выбегают следом за товарищем, по пути снимая маски. Отец, помогая себе жестами, объясняет иностранцу: не обижайся, мы же и на себя эту гадость одели, думали, это отрава — плохой воздух (шумно вздыхает, морщится). Тот важно кивает и вдруг говорит — по-русски!: «Понал, плохой воздух, да. Вы — помогат Дамба, спасат. Спасыб, товарыш хамандыр».
За месяц в Красной Армии по-русски он начал очень даже понимать!
Цинга
Пришла в Заполярье зима, и начались в войсках Северного фронта странные проблемы. Вроде и кормят хорошо, усиленно: хлеба — вдоволь, тушёнка, галеты ленд-лизовские, шоколад, конфеты и мармелад английский даже, — а бойцы отчего-то слабеют. Дальше — хуже: зубы начали шататься, а в темноте (на Заполярье опустилась полярная ночь) — перестали видеть: это была цинготная куриная слепота. Повара Дамбу (в перерывах между боями он был поваром) цинга почему-то не брала: наверное, потому, что он выковыривал из-под снега всякую дрянь, типа лишайника, и постоянно её жевал. Он, как туземный знахарь, смотрел глаза бойцам, оттопыривая веки грязными заскорузлыми пальцами толщиной с руку подростка, трогал зубы и цыкал языком: «Ахайахайаха, муу байна[2]… плох-плох…», и начинал бродить по заиндевевшим сопкам. Как-то он пришёл с ворохом сосновой хвои. «Нэт цынга! — заорал азиат радостно. — Сосна варыть будым, пыть — нэт цынга!». Вонь от хвойного отвара была невыносимой, вкус — хуже прокисшей кошачьей мочи; никто выпить эту гадость не смог. Только отец и его одноклассник Игорь, ругаясь и отплёвываясь, выпили по кружке. Никакого эффекта. Но на следующий день, вопреки насмешкам бойцов, выпили ещё по одной. А ночью отец встал проверить караул (в карауле которые сутки ночевал Дамба). Выходит отец из блиндажа, и — чудо — он видит! Потрогал осторожно зубы: шатаются, сволочи, но вроде бы меньше!
«Расчёт — в ружьё!», — заорал он, ворвавшись в землянку. Бойцы повскакали, лупая невидящими глазами. И тут всё им было рассказано, хвойный отвар — отварен, а всем, кто ныл и отказывался, твёрдо обещано надавать по шее.
Через неделю отец поехал к комбату, а с ним — к комполка: доложил, что расчёт орудия №… от цинги полностью излечился. Тот удивлённо хмыкнул — и поехал смотреть. Бойцы встретили бодрыми (при цинге люди слабые, вялые), ясноглазыми. «Кто придумал? Наградим, как героя», — спросил полковник. Указали на Дамбу. «Ладно, напишу представление на орден «За боевые заслуги», — вздохнул он. — А там будь что будет. Тебе, ефрейтор — сержантские лычки».
«Там», понятное дело, ничего не было. Лычки, правда, отец получил.
Финские егеря
Полярной зимой 1941–42 война в Заполярье в основном свелась к перестрелкам на расстоянии. Но активно воевали финские егеря: группы отлично обученных бойцов подползали к советским позициям, снимали часовых, забрасывали гранатами землянки, взрывали ДЗОТы, портили орудия. Ослабленные «куриной слепотой» (хвойный отвар всё-таки полностью от неё не избавлял) часовые никак не могли углядеть диверсантов. На батарее №… постоянно стоял на карауле рядовой Дамба. Он-то видел прекрасно — монгольские охотники замечают крупного зверя на 25 километров. Спал уроженец МНР очень мало, ел, впрочем, тоже. «Солдат на войне должен быть мало-мало голодным. А то плохо воевать будет, — говорил он. — Мы, монголы, знаем… Мы — лучшие солдаты в мире!» И горделиво подбоченивался. Почему-то никто ему не возражал…
…Как-то ночью отец пошёл проверить караул, как положено. Дамба сидел, нахохлившись, за ледяным бруствером, вполоборота к неразличимым в темноте сопкам на вражьей стороне. Отец подошёл, сел рядом. Дамба вставил в рот самокрутку: «Дай огоньку». Отец щёлкнул Zippo, монгол наклонился, продолжая сидеть вполоборота, и — стиснул могучей лапой отцово плечо. «Тихо сиди. Пятеро, за сугробом слева. С «Суоми»[3]. Лежат, ждут». «Стреляй, тревогу надо поднимать!» — тихо засипел сержант. «Нет, снимут нас — и добегут до землянки, братва выскочить не успеет. Забросают гранами — хана. Пусть подползут. Ты говори, говори громче, руками размахивай, смейся…». Так прошло десять томительных минут. Потом монгол, не меняя скрюченной позы, молниеносно высунул из-за бруствера карабин и с бешеной скоростью выпалил пять раз подряд. Караульные, дежурившие у других орудий, кто заорал, кто начал палить в воздух, поднимая тревогу. В землянке раздались голоса, шум. «Сайн байна. Майн хийж байна, Дамба, — пробормотал солдат. — Баярлалаа, агуу их Бурхан багш…»[4]. «Что?» — вскинулся отец. «Всё нормально, командир. Пошли, автоматы и, что там у них ещё есть, заберём».
Пять егерей лежали в снегу. У всех были прострелены головы.
Третье представление рядового Дамбы к награде — на сей раз к званию Героя Советского Союза — кануло туда же, куда и первые два.
Монгольский Фауст
В октябре 1944 г. Красная Армия разгромила немцев в Петсамо-Киркенесской операции и освободила восточную часть Финмаркена — самой северной провинции Норвегии. После этого Красная Армия прекратила наступление и начала выводить войска на другие фронты; их место заняли местные бойцы Сопротивления, сформированные в Канаде норвежские части из эмигрантов и отряды Норвежского военного полицейского корпуса, составленного из ушедших в Швецию норвежских солдат и офицеров. Для ведения активных боевых действий норвежское войско было слишком малочисленно (всего 3000 солдат и офицеров). Артиллерии у них не было совсем, и РККА оставило союзникам две артбатареи с расчётами. В их составе было и отцово орудие. Советское командование, по-видимому, забыло о своих бойцах, «сданных в лизинг» союзникам: уже в начале 1945 г. они получали норвежские пайки, обмундировались в норвежскую форму и, сдав на склад карабины и ППШ, получили пистолет-пулемёты Thompson и Sten. Потом советским начали ещё и выплачивать жалование в канадских долларах, и даже присваивать воинские звания.
Немцы после Киркенеса в бой не рвались, норвежцев для наступления было слишком мало. Война в Заполярье превратилась в череду мелких стычек, перестрелок и диверсионных рейдов. Самую большую опасность представляли немецкие войска, преследуемые финнами в Лапландии (финны к тому времени перешли на сторону союзников и вели войну с Германией): разбившись на небольшие мобильные группы, они с боями пытались прорваться через редкие норвежские заслоны в провинцию Тромсё, где ещё прочно держался вермахт. Эти бродячие отряды состояли из прекрасно вооружённых и подготовленных норвежских, финских и шведских добровольцев СС; сдаваться им было нельзя. Норвежская армия сформировала команды «горных егерей» из добровольцев, выискивавших неприятеля; советские артиллеристы, поскольку пушкарской работы всё равно не было, охотно вступали в их ряды. Группы егерей по 5–15 человек, вооружённых короткими пистолет-пулемётами «Стен», кинжалами и гранатами, бродили в сумраке полярной ночи, перекрывая подходы к Лестнице Троллей — главной дороги, ведшей в Тромсё. На ледниках Свартисена, среди неприступных вершин Трольхеймена и скал Маанселькя, между заросшими хилым ельником сопками вспыхивали ожесточённые схватки, в которых пленных не брали и раненых не щадили. Небезопасно было и столкнуться с финскими дозорами: финны, хотя и перешли на сторону антигитлеровской коалиции, новых союзников не жаловали, и могли при встрече «случайно» открыть огонь. Опасно было встретиться и с кочевниками-саамами: бомбёжки и бесчинства солдатни (немецкой, финской, советской) согнали бедных оленеводов в ущелья и пещеры, и они с дьявольской точностью стреляли в каждого, кто приближался к их убежищам. Бродили и частично вооружённые группы беженцев — норвежцев и финнов: немцы, отступая из Лапландии, всё сжигали и взрывали, не щадя даже самые мелкие хутора, и люди брели по сопкам, куда глаза глядят — и со страху тоже стреляли. В общем, Лапландия в начале 1945-го представляла собой сущий ад.
К тому времени рядовой Дамба не только прилично говорил по-русски, но и писал; впрочем, оказалось, что по-монгольски он умел писать с детства. Более того: один из немногих Russiske helter[5], монгол научился кое-как объясняться по-норвежски — и вполне понятно, хотя норвежцы и потешались над его смешным гортанным акцентом. С фронтовыми ста граммами, которые в Норвегии превращались в полбутылки виски или джина, Дамба поступал странно: он надевал зачем-то шапку, торжественно шёл с кружкой к пушке, брызгал спиртным, бормоча молитву, на землю, вокруг и на само орудие. На вопрос — зачем отвечал: это жертва духам земли, воды и огня, и духу этой ухырбуу[6], чтоб точно стреляла. А солдату на войне пить нельзя — Яса Чингисхана запрещает… Всегда весёлый и дружелюбный, в свободное время он шатался по советским батареям и норвежским подразделениям, во всё лез, всем интересовался, всем помогал (а также мешал), со всеми балагурил. В общем, боец Дамба стал всеобщим любимцем. А по ночам в землянке он вырезал куклу, раскрашивал её и одевал, почти неслышно напевая заунывную монгольскую песню. Как-то отцу не спалось, и он подошёл к монголу, пригласил его пройтись вокруг землянки, перекурить на воздухе. Тот бережно спрятал куклу, вышел. Кто это — дочка? –спросил отец. Нет, ответил тот глухо — жена, Жаргал. Тоскуешь? А ты бы не тосковал? Нам было хорошо вместе… Расскажи, Дамба, по-дружески: ты-то обо мне всё знаешь — и о родителях, о невесте, друзьях, о Москве… Да, пока мы вдвоём: за что тебя посадили-то? Ты ж нормальный парень, не какой-нибудь там… троцкист. Да я, понимаешь, хувараком был в детстве, то есть ламству прислуживал. Опять же читать-писать выучился, а это, брат, у нас уже контрреволюция: бедный арат должен быть неграмотным. Бред какой-то, возмутился отец: у вас что, школ нету? Да есть, но я-то учился в не в «народной», а в монастырской школе, и не новому письму, а старому — тодо-бичиг[7], его партия запретила. То есть тебя посадили как прислужника, что ли? Да кто его знает — за всё вместе. После коллективизации скота не стало, хлеб не завозили, совсем голодно было. Мы с отцом охотились, мясо своим продавали, а шкуры в Маньчжурию возили. Получается — контрабанда. А как ещё было выжить? Потом отец умер — заболел, а лечить некому: монастырь закрыли, лам-лекарей разогнали, а больницу так и не построили. Я к тому времени женился — в драной юрте жили, скот — баран, две овцы и коза, аргала[8] не было — нечем огонь разжечь, вообще ничего не стало… Только охотой и жили, к маньчжурам ездил постоянно. А с 1939-го, после того, как на Халхин-Голе ваши с японцами воевали, границу перекрыли. Самолёты стали летать, стреляли во всех, кого у границы увидят; конные пограничники повсюду, чекисты из ОГБ… Тогда начали аилы отгонять подальше от границы — чтоб не уходили к японцам и маньчжурам, контрабанду не тащили. По юртам ходили, оружие искали. А у меня — карабин, без него нам хана, с голоду помрём… Отбирать стали — я и врезал двоим. Ну, дальше понятно: суд, приговор и Воркута…
Даа, протянул отец, досталось вам по самые эти… А как, скажи: вроде народная власть, за этих, как их — аратов. Как, она думала, людям выживать? Да кто её, власть, поймёт: похоже, совсем не думала. Люди мёрли, как мухи, после коллективизации. Потом её отменили, но скот-то погиб! Жить не на что, а налоги только повышали; а с чего нищим, безлошадным их платить? Чего власть думала? Да она последние крохи у аратов отбирала, но начальникам-то на жизнь хватало. Так что, кроме этих ужасов, вы от власти ничего не получили? Да, про медицину я понял… А школы? Монгол криво усмехнулся: ну да, построили на аймак две школы — в Тамцаг-Булаке и Баян-Тумэне. А аилы-то кочуют — как детей учить? Построили при школах казармы — как это… итер… Интернат, напомнил отец. Да, интернат этот самый. Детей забрали, а в итенрате этом холодище, топить нечем, еду родители сами привозили. А учителя-воспитатели, шкуры толстомордые, всё у детей отбирают. Сами малограмотные, ничему научить не могут, только бьют и заставляют работать: свои стада завели, из животных, что родители им отдавали, чтоб над детьми не измывались. Сколько детей померло, сколько повесилось-утопилось, сколько сбежало в степь! Пропало в степи, помёрзло зимой, волками съедено… Вот она, народная школа… Хорошо, мои девчонки маленькие, в школу им нескоро.
Ну ладно, сменил тему отец. Вот ты искупил кровью, воюешь геройски, наверно, орден получишь… Как жить будешь, что делать, когда к своей Жаргал вернёшься? Я должен погибнуть в бою, ответил Дамба. Ты же знаешь: возвращаться на родину мне запрещено. Все заключённые, кого в Россию везли, не лагерей, не смерти боялись, — сокрушались, что домой, даже если выживут, не вернутся. А приписка эта была у всех — что возвращаться в Монголию запрещено. Я жить здесь не буду, сказал монгол яростно. Я могу жить только там, в степи, где Жаргал и девчонки, меня же тоска насмерть заест — что в этой вашей России, что в Норвегии. Многие монголы, арестованные, до границы не доехали — умирали от горя. Я тоже думал: может, умереть? Но тогда кем я буду после перерождения? Может, в новой жизни где-нибудь здесь, в этой проклятой тундре — волком. А если погибну в бою, точно вновь стану монгольским аратом, встречу Жаргал: она честно живёт, и точно переродится опять в прекрасную девушку с берегов Буир-Нур. И мы вновь будем вместе…
Слушай, ты это брось, встревожился отец. Война почти закончилась, и этот запрет на возвращение… Ты ж герой, наверняка пересмотрят. Нет, Дамба был непреклонен. Я живым с войны не вернусь — со смертью уже договорился. Она мне твёрдо пообещала: я совершу подвиг, а она мне обеспечит хорошее перерождение.
Шухтэры
Дамба начал ходить с егерями во все рейды — видно волновался, что не успеет до конца войны выполнить обещание, данное смерти, и тогда — прости-прощай, перерождение в дорнодского арата. Отец и бойцы его расчёта тоже часто ходили: сидеть без дела, отъедаясь обильными норвежскими пайками, было скучно, а война кончалась — наши осаждали Познань и Бреслау и уже выходили на дальние подступы к Берлину; американцы только что вышли к Эльбе у Торгау…
В середине апреля советско-норвежская группа егерей — 8 добровольцев, включая отца и Дамбу — пошла в рейд патрулировать участок отрогов Маанселькя до границы Швеции. Эсэсовцы в последние дни не появлялись; наверное, все погибли в боях или умерли от голода в лапландских тундрах. Говорили, что последние отряды СС, давно оставшиеся без снабжения, настолько оголодали, что съедали своих раненых и попавшихся гражданских.
Группа уже вышла к шведской границе (о которой, впрочем, напоминала только отличная английская карта), уже виден был — рукой подать — отмеченный как начало шведской территории невысокий гребень хребта, как оказалось, что эсэсовцы в Лапландии ещё не кончились. В полной тишине арктического безлюдья к хрусту шагов группы вдруг добавились чужие звуки: кто-то шёл чуть ниже по пологой лощине. И эти кто-то появились: один, другой, третий, десятый, двадцатый… Почти сорок эсэсовцев колонной двигались на север, к Лестнице Троллей. Егеря замерли, вжались в снег: с полным взводом фашистов восемь бойцов не справились бы в любом случае. Да ещё апрельское солнце беспощадно высвечивало за эсэсовскими спинами новейшие «штурмгеверы», страшные и в дальнем, и в ближнем бою, а у егерей — пистолет-пулемёты, и только у отца его любимая снайперка, а Дамба так и ходил в рейды с трёхлинейным карабином («…эти пукалки ваши — барахло полное: стреляют на три шага»).
Егеря, переговорив жестами, попытались было перебежать к гребню, за которым Швеция — стрелять сверху сподручнее, да и в случае шведы, авось, не выдадут. Но не тут-то было: эсэсовцы услышали и открыли огонь. Егеря попрятались в сугробах, за глыбами оплывающего под солнцем льда, отвечая беспорядочными выстрелами куда попало: для их пистолет-пулемётов фашисты всё равно были слишком далеко. А те, рассыпавшись в линию, поползли на сближение, выстрелами не давая поднять головы. Внезапно за спинами егерей, с шведского гребня, хлопнули два выстрела, и два эсэсовца ткнулись в снег. Егеря завертели головами: что за чудо такое? Там, на гребне не было видно никого — значит, матёрые снайперы быстро поменяли позицию.
Получился слоёный пирог: на самом верху — неизвестные снайперы (шведы? но с какой стати им, нейтралам, стрелять? норвежская разведгруппа?), ниже — наши егеря, а ещё ниже — эсэсовцы. Две последние не могут двинуться ни взад, ни вперёд, не рискуя попасть под огонь. Но фашистов — больше (сколько наверху загадочных снайперов — неизвестно, но не больше двоих-троих), и они вдруг быстро поползли наверх, к егерям. «Шведы» стрельнули, но только взбили осколки льда: эсэсовцы вошли в «мёртвую зону», и из-за гребня попасть по ним стало невозможно, не высунувшись по пояс.
Егеря открыли огонь, беспощадно расходуя невеликий боезапас, но только Дамбе и отцу удалось зацепить врага из винтовок. А те упорно продолжали ползти, и шансов у егерей в этом поединке не оставалось. Дамба вдруг повёл себя странно: он отложил карабин, вынул из кармана свою куклу и засунул в карман отцова бушлата. Ты чего это, спросил отец. Это людоеды, командир, зашептал монгол. Глаза у них горят, как у волков, и рожи красные, как знамя партии. Это от человечины — я видал в коллективизацию. (Отца, хоть и был на волосок от смерти, окатило ужасом). Они сошли с ума. Это уже не люди — шухтэры[9], и будут лезть вперёд, пока всех не убьют и не съедят.
Вот что: на счёт «три» я прыгну в лощину (неглубокая канавка вела прямо от егерей к середине расположения фашистов) и побегу на них, а вы — рвите наверх что есть силы. Минуты три я вам дам, успеете. Показал другим егерям языком жестов: «три» — и вы бежите наверх. Хлопнул отца по плечу — прощай, командир! — и с лёгкостью гимнаста прыгнул вперёд, к эсэсовцам. Нечеловеческий рёв «Уррагшааа!!!» потряс норвежские сопки.
Егеря со всех ног кинулись вверх. За спиной тарахтели выстрелы, но близкого посвиста пуль бойцы не слышали: стреляли не в них. За пару метров до спасительного гребня отец не выдержал, обернулся на долю секунды. И то, что он увидел, забыть уже не смог: огромная красная фигура с рёвом неслась прямо на фашистов. Пули пронзали монгола — было видно, как во все стороны летят красные брызги, сзади по снегу тянулась кровавая полоса, но он нёсся вперёд и ревел, как бешеный медведь, как раненый йети — снежный человек. Эсэсовцы, забыв обо всём, палили по нему со всех сторон.
Перемахнув через гребень, прямо в объятия трёх норвежцев (снайпера, его помощника и радиста), егеря открыли огонь по фашистам. Дамба пулей пролетел между врагами — и его полёт замедлился, и красная от крови глыба зашаталась, рёв перешёл в хрип. Он осел в снег и замер.
Дамба выполнил свой уговор со смертью — он совершил подвиг. Дело было теперь за ней.
Почтарь Намхай
После победы над Германией советское командование вспомнило-таки об «одолженных» норвежцам артиллеристах, отозвало их — и отправило вслед за другими воинами-заполярцами на Дальний Восток, воевать с японцами. Долго ли, коротко ли эшелон с артиллеристами свернул на юг от Транссибирской магистрали и покатился по степям Даурии. Проехали крохотную станцию Соловьёвск, забитую войсками, и увидели огромный знак: «Монгольская Народная Республика».
Куклу Дамбы отец вёз с собой — на всякий случай, как и норвежский Военный крест с мечом, отданный ему, так как послать его (равно как и похоронку) было некуда. И ещё письмо вдове бойца-арата (а вдруг удастся как-нибудь узнать её адрес?):
«Дорогая товарищ Жаргал! С глубокой и искренней скорбью вынужден Вам сообщить, что супруг Ваш Дамба пал смертью героя в бою с немецко-фашистскими оккупантами. Он погиб, совершив подвиг — спас наш отряд, и меня в том числе, ценой собственной жизни. Ваш муж был самым лучшим солдатом в нашем артиллерийском полку и моим другом. Его все уважали, а командиры высоко ценили. Мы, его боевые товарищи, будем помнить его всегда.
Я надеюсь, что правительство МНР и Советского Союза не забудут его подвига и окажут Вам и Вашим дочерям достойную помощь. К сожалению, никак не получается узнать Ваш адрес, но я надеюсь всё-таки его узнать, и тогда мы все будем Вам писать и помогать чем сможем.
С глубоким уважением,
Сослуживец и друг Вашего супруга
Капитан Красной Армии Ефимов Е.С.».
(Из старшего сержанта в капитаны отец перескочил после возвращения батареи в СССР. Норвежцы, чтобы удобнее было сотрудничать с «русскими», присвоили им свои звания и знаки различия. Отец, как командир орудия и к тому же неформальный лидер новобранцев-артиллеристов, да ещё кое-как объяснявшийся по-немецки (десятилетка всё-таки!) получил звание Fenrik — прапорщик. В Красной Армии иностранные звания, к тому же не вполне официальные, не признавались, но командование артполка решило: если капиталисты оценили советского сержанта как прапорщика, то мы оценим его выше, и, ничтоже сумняшеся, сразу произвело в капитаны. На робкие вопросы отца — а как же офицерская школа? — полковник отмахнулся: три года войны — вот твоя школа. Иди, получай обмундирование и погоны).
Эшелон разгрузился в пыльном городке Чойбалсан — в честь кровавого полицейского маршала — диктатора Монголии, но на станции отец заметил и старые вывески: Баян-Тумэн, и сразу вспомнил, что именно этот городок упоминал его друг.
Армия выгружалась на станции, суматошно обустраиваясь в степи, заваленной после боёв 1939-го ржавой техникой, дырявыми цистернами и горами мусора. Потом наступило затишье перед наступлением, и бойцы и командиры получили право сходить в увольнение. Правда, почти никто никуда не пошёл: тащиться по жаре в загаженный унылый городок, нашинкованный войсками никому не хотелось. А отец — пошёл, и сразу — на почту.
Найти её оказалось нелегко: все посылали его на советскую армейскую почту, но в конце концов удалось набрести на неказистый белёный домик с вывеской «Шуудангаар Бүгд Найрамдах Монгол Ард Улс» (Почта Монгольской Народной Республики). В помещении, среди ящиков с письмами и телеграфными машинами, за столиком сидел пожилой монгол в затрёпанной военной форме без знаков различия. На вошедшего он не взглянул, и долго не реагировал на сбивчивые объяснения отца, что он хочет найти вдову своего фронтового товарища, геройски погибшего. Когда отец замолчал, опасаясь, что равнодушный почтарь, наверное, по-русски ни бельмеса не понимает, тот вдруг поднял лицо и на чистейшем русском спросил: нуте-с, товарищ, капитан, и как, извольте объяснить, я эту вашу вдову героя найду? По следам в степи, что ли?
Ну, наверно, можно как-нибудь найти, смутился отец. Ведь семья же, документы должны быть… Он был геройский боец, его к Герою Союза представляли, норвежцы высшим орденом наградили, а даже похоронку не послали… И пенсию вдова не получает… Нельзя же…
Почтарь тяжело встал, обошёл стол, и, щёлкнув каблуками изношенных гутул, по-военному наклонил бритую голову: разрешите представиться: почтальон Намхай. Вы на машине, товарищ капитан? Так точно, на джипе. Тогда поехали. На вопрос «куда ехать?» почтальон Намхай показал не очень определённо куда-то на восток. Часа два раздолбанный американец ковылял по степи, и отец забеспокоился: кругом пустая степь и безлюдье, даже следы халхин-гольской войны остались позади. Монгол поднял руку: видишь там, справа, заросли дэрисуна? Двигай туда.
На плоской возвышенности, среди чахлых кустов, виднелись следы бывшей жизни: огромное тележное колесо, обструганные палки — остатки юрты, куски войлока, вросший в землю чугунок, ржавое стремя, сапог, черепки, истлевшие ленточки. Грустно смотрел глазами-пуговицами плюшевый мишка. Капитан и почтальон молча бродили среди всего этого, потом монгол нагнулся и поднял с земли человеческий череп.
Вот вы и нашли жену вашего друга, сказал он. Знакомьтесь. Отец ошарашенно смотрел на череп, затем с трудом выдавил: что здесь было? Голод? Нападение интервентов? Намхай пожал плечами: кто знает? Может, голод, может, хунхузы[10] или баргуты[11]. А может, ваши цэрики[12] , когда отгоняли аилы от фронта на Халхин-Голе. Или наши…
Назад ехали молча. Только уже перед самым городом отца осенило: вы, Намхай, ведь всё это выдумали, да? Вы же не знаете, ни что это за стоянка, ни чей это череп? Зачем всё это?…
Конечно, не знаю, та ли стоянка, ответил Намхай. Но вы сказали, что тот могол был вашим другом, и я решил вам показать, что стало с его родиной. Тут мало кто выжил. Уцелевших разнесло, как палые листья в бурю. Кто в столицу подался, кто скрывается в Гоби, многие ушли в Маньчжурию. Джип подъехал к почте, затормозил. Намхай вышел, протянул руку: я всё-таки попробую найти жену вашего друга. Дайте запишу имя… Поговорю с людьми, кто-нибудь должен знать… Вот что: куклу мне оставьте, и письмо, а орден пока пусть у вас побудет. Ну, желаю здравствовать — и небрежно, явно привычным жестом отдал честь.
Поля асфоделий
Потом был поход через Гоби и Хинган. Техника с трудом тащилась по жаре, бездорожью и безводью. Главным противником была нехватка горючего, противная солоноватая вода и назойливые миражи — голубые озёра и зелёные рощи, парившие над бурыми раскалёнными горами. Далеко впереди шла монгольская конница, за ней — советские танки, артиллерия и бесконечные колонны грузовиков. Японцев большинство советских солдат видели только пленных: тёмно-зелёные колонны безропотно тащились на станции, вокруг них гарцевали конники Плиева и Чойбалсана. Через две недели эта война, похожая на мираж в пустыне, закончилась, и отцова батарея переехала в Хайлар, где пришлось надолго задержаться — ждать эшелона на родину.
Солдаты и офицеры хлопотливо собирали «трофеи». Начальство пребывало в благодушии, и отцу удалось выпросить разрешение на трёхдневную отлучку, да ещё на машине — в Чойбалсан, узнать, как идут поиски Жаргал. Он понимал, что в Монголию ему вряд ли ещё удастся попасть. Сутки тащился джип по степи, разбитой колёсами и гусеницами, но к вечеру, измученный и счастливый, капитан Ефимов вошёл в знаковый белый домик почты. Вместо старого Намхая за столом сидел молодой монгол в военной форме; в другом углу, перед телеграфным аппаратом, примостилась женщина в заношенном дэли[13].
Отец подошёл к молодому монголу: здравствуйте, а как мне увидеть товарища Намхая? Глаза монгола вдруг уехали куда-то в сторону, и он как-то неуверенно спросил: а зачем он вам, товарищ? Понимаете, он мне обещал человека одного найти, он очень мне нужен! А нету его, отвечал парень, поочерёдно рассматривая то потолок, то пол. А где есть? Нигде нету, ответил новый почтальон неуверенно. Вдруг отозвалась монголка, на приличном русском: арестовали его, товарищ капитан. А молодой как-то радостно вскричал: он врагом народа оказался! Казачьим офицером был у белого царя, и барону Унгерну служил! И вообще — он скрытый бурят! Почему-то это «скрытый бурят» отца поразило: что значит скрытый? У нас этих бурят — целая республика, и все открытые! В Монголии быть бурятом что, преступление? Не знаю, как у вас, язвительно ответил монгол, а у нас все буряты — враги народа! Скрывают происхождение, выдают себя за честных аратов, а сами… заговоры против народной власти плетут![14]
Отец вздохнул: может, хоть скажете, где эта ваша… контрразведка, что ли! А вдруг его выпустили, ошибка вышла? Глаза монгола опять забегами, а женщина сказала: умер он вчера. Язык себе откусил, кровью истёк… Боялся допросов, наверное… Тело вечером выбросили на улицу, соседи забрали… Молодой яростно зашипел на женщину по-монгольски, а она ответила с вызовом, по-русски: это же советский товарищ, ему надо говорить правду! Ты что — не знаешь, что советские — наши старшие братья?
Отец вдруг увидел, на замусоренном полу, в углу комнаты, валяется кукла Дамбы. Подобрал, сунул в карман и вспомнил, что за спиной, в вещмешке у него — подарки купленные (за копейки, но не отобранные!) подарки для Жаргал: кусок голубого шёлка, серебряные серёжки, пара колечек, черепаховый гребень, фарфоровые куклы для девочек. Снял вещмешок и отдал монголке: это вам, товарищ. Спасибо за помощь, не поминайте лихом. Но вы ведь не мне везли, ответила та с опаской.
Той, кому я вёз уже не надо, ответил капитан. Она… (он лихорадочно вспоминал какую-нибудь красивую метафору, но в голове вертелась только какая-то чушь из античной мифологии) гуляет по полям асфоделий.
***
…И поехал джип в обратный путь, на станцию Хайлар, по ровной, как стол, буро-зелёной баргутской степи, среди брошенной техники и скелетов павших лошадей, среди безлюдья и безмолвия, под невероятным, густо-синим небом и неестественно огромным солнцем. И в голове у него неотвязно крутились бессмысленные слова про поля асфоделий, по которым бродят неуспокоенные души. И вся бескрайняя монгольская степь, и выжженные войной сопки Лапландии, и вся огромная искалеченная родная страна, которую он проехал из конца в конец с войны на войну — вся земля, доступная его мысленному охвату, казалась этими полями.
[1] Да пошло оно всё к чёрту! (монг.).
[2] Очень плохо (монг.).
[3] Суоми — финский пистолет-пулемёт; с него в СССР скопировали ППД и ППШ.
[4] Прекрасно. Ты молодец, Дамба. Спасибо тебе великий Будда (монг.).
[5] Русские герои (норв.).
[6] «Бычье ружьё», т.е. пушка (монг.).
[7] Монгольский алфавит.
[8] Топливо из сушёного навоза (монг.).
[9] Шухтэры в монгольских легендах — полулюди, полузвери, присягнувшие Злу.
[10] Хунху́зы (краснобородые) — члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), на территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во 2-й пол. XIX — 1-й пол. XX вв. В широком смысле — любой преступник, промышляющий разбоем.
[11] Монгольское племя, близкое к бурятам, живущее в Барге — северной части Внутренней Монголии. Во время японского господства в Маньчжурии баргуты служили в лёгкой кавалерии Маньчжоу-Го, участвовали в войне на Халхин-Голе; совершали рейды в тылы советско-монгольских войск.
[12] Цэрик (цирик) — солдат (монг.).
[13] Дэли — монгольский халат.
[14] После «дела Ж.Лхумбэ» (1933–34 гг.), видного партийно-государственного деятеля МНР, обвиненного в создании контрреволюционной прояпонской нелегальной организации с целью осуществления военного переворота и свержения коммунистического режима, в Монголии развернулись репрессии против бурят. Один из сотрудников органов из личной неприязни подделал письмо, написанное от лица бывшего военнослужащего, бурята по национальности, дезертировавшего в 1931 г. в находившийся под японским контролем Хулун-Буир, и на основе этой фальшивки обвинил адресатов в участии в подпольной контрреволюционной организации. Руководство МВД Монголии дало ход этому делу, превратив его, по сути, в расправу с неугодными лицами, в первую очередь, политически активной частью бурятского населения.
