голое сердце

то, что не поместилось в бумажный дневник

С ожидаемым скрипом я раскрываю створку старого деревянного окна на лестничном пролете московского дома в пять с небольшим этажей в незнакомом мне районе и выглядываю наружу. Старооктябрьский воздух влетает в меня, несмелый первый снег сбивается в жалкое подобие белоснежного покрывала на машинах и ровных поверхностях затерянной в ветках детской площадки. Три высокие березы, вершины которых уходят за границу моего окна, стоят неприступным желтым цветом и оспаривают пришествие юного зимнего. Я вцепляюсь в них глазом и ухом, ибо чем дальше, тем больше органы чувств теряют концентрацию, отдавая ее одному, а я распахнула окно и стою на холодном кафеле ради того, чтобы еще раз услышать волшебный звук — звук падающих листьев. В этой невозможной тишине осеннего утра отжившие листья падают так громко, так трагично, так велико!

Я хочу запомнить этот звук; я хочу запомнить все, что сейчас происходит.

Я отвожу руку назад и вытягиваю ее в поисках твоей руки. Я вытягиваю свою ладонь в поисках тепла. И я не хочу иного контакта, кроме как с тобой. Танец пальцев. Полуприкосновение. Осторожность. Мы обнимаемся, ты кладешь мне голову на плечи и мне хочется забрать тебя всего внутрь. Ты целуешь мою шею, и я перестаю думать о чем-либо. И это совершенно не то пошлое и страстное, что было с другими (с другим). Это интимность иного рода, иного уровня, иного мышления. Я ищу твои губы и замираю в нескольких миллиметрах — это самое пьяное ощущение, предчувствование, миг, заставляющих душу замереть, а в голове неоновой вывеской вспыхивает «запомни это. запомни, как ты его целовала».

Запомни, потому что все это не повторится никогда. Холодно.

Я волнуюсь, когда иду к тебе за твоим теплом, хоть и знаю, что ты возьмешь мою руку, что ты обнимешь меня. Но я волнуюсь каждый раз. И я рада этому. Это позывные великой вещи в жизни каждого — это значит, что я иду к тебе без маски, без брони, без роли, без притворства; я иду к тебе с голым сердцем, которое царапает даже неосторожное слово; я иду к тебе мягкая, нежная, чистая — та, какая я на самом деле под ворохом моих игрищ.

Я смотрю на тебя в свете: ты прекрасен. Врожденная утонченность, ломаная грация; природный, Богом данный эстетизм и красота. Ты очаровываешь и привлекаешь внимание, и ты должен быть на сцене, и ты должен играть, чтобы люди как можно больше видели и вкушали чудесное. Ты можешь стать первоклассным актером и вливать в души людей тягу к прекрасному, порывы любви к прекрасному, желание к поискам истины. У тебя есть оружие — это ты сам, вылепленный природой, тебе осталось лишь научиться им пользоваться. Я смотрю на тебя и понимаю, что тебе нужно еще так много и так долго работать, совершенствоваться, учиться, но как алмаз не станет бриллиантом, пока его не отшлифуют, так и ты не станешь тем великим, каким тебя, быть может, задумала природа, без усердного труда. Мы не пользуемся тем, что нам дали свыше, мы принимаем это как должное и отбрасываем; а ведь там с нас потом спросят за каждый отданный нам подарок. Непременно спросят. И что нам будет отвечать?

Я смотрю на тебя в свете и ощущаю, как тепло возбуждения бежит по телу. Я не видела тебя еще таким. Я не видела тебя страстным. Я не видела тебя в сексе. Я очаровываюсь и влюбляюсь. Это было раньше, скольких красивых мальчиков я пережила — и всегда говорила, что воспринимаю их как живопись, как скульптуру. Я говорила, что таких парней можно приглашать в дом, раздевать и пусть просто стоит, а я буду любоваться. Они были как картина Моне на стене или работа Кановы в нише спальни. Мне не нужна была их душа. Но с тобой — иначе. Я оборвала тебя той ночью, когда ты начал рассказывать о себе фактами, мне это не так интересно; я коснулась твоей груди и сказала: «Я хочу знать, что там». Я хочу знать, что у тебя внутри. Я хочу знать, какой ты настоящий, какой ты истинный, ведь мы такие красивые, когда не притворяемся! Я хочу узнать твою боль. Это немыслимо, странно, но я хочу узнать твою боль. Что тебя поедает? Что тебя убивает? И я хочу что-то с этим сделать.

Я стою среди публики и играю в свою роль дерзкой девчонки. Вокруг вьется тот самый кареглазый парень, но мне порядком надоели эти паттерны моего поведения, хоть я и прекрасно справляюсь с этой задачей, хоть это не стоит мне никакого труда, и сила привычки так необозрима. Но мне по-настоящему хочется сесть рядом с тобой и склонить голову на твое плечо, и чтобы ты просто взял меня на руку (в этот момент в моей голове звучат шепотом строчки Цветаевой), но я не хочу, чтобы эти, другие, даже краем глаза украли у меня песчинку той магии, того найденного нами мира, в котором мы такие близкие. Я жадничаю. Я не хочу делиться. Это что-то такое сакральное и невинное, что не им и не сейчас, и не здесь. Я хочу это сберечь. Я хочу это уберечь.

О, безжалостная осень!

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.