Серый период истории

Об историческом значении большевизма и будущем коммунистического движения

Важные оговорки для читателей Медиума

Дорогие друзья и читатели.

Текст, публикуемый ниже, в принципе имел мало шансов на появление, и уж тем более, не должен был увидеть свет до своей полной готовности. В нынешнем своём состоянии он, безусловно, не является полноценным исследованием и представляет собой малую научную ценность.

Что же это такое?

“Серый период истории” — это, с одной стороны, некоторое обобщение всего материала о советской бюрократии и идеологической борьбе внутри неё, освоенного мною за определённый период времени.

Кто знаком со мной лично — примерно представляет, каким образом я читаю книги и как они выглядят после моего прочтения. Для тех, кто не в курсе — небольшая иллюстрация:

Естественно, через некоторое время книги раздаются или теряются, отсылки забываются, а замечания и пометки остаются лишь в памяти и добываются из глубин её с большим трудом. Так вот, “Серый период” — это собранные вместе заметки на полях объёмного прочтённого материала, выстроенные в определённой логической последовательности.

Впрочем, необходимость собрать их вместе также возникла неспроста. В своё время я готовил публикацию для одной газеты на заданную тему, и к тому моменту, как прошёл мой внезапный припадок перфекционизма, материала уже хватало не то что на полноценную полосу, но даже на разворот с небольшим. Начатое в итоге было решено закончить, а газета в получила лишь вводную главу из этой работы (она в тексте представлена практически без изменений).

С того момента, как в текст были внесены последние правки, а от избранных рецензентов по нему были получены замечания и комментарии, прошло больше года. С тех пор знания мои были дополнены, сама авторская позиция несколько сдвинулась, а благодаря советам и подсказкам куда развивать работу дальше, текст стало возможным расширить до полноценной большой монографии. Некоторые отсылки к историческим событиям в нём сами по себе нуждаются в отдельном рассмотрении в контексте заданной проблемы и в “Сером периоде” рассматриваются лишь по касательной. В полноценном исследовании(буде оно когда-нибудь выполнено) подобное будет проведено в полном объёме.

Так почему сейчас?

Дело в том, что закончив “Серый период” и так его не опубликовав, я благополучно о нём забыл, вспомнив лишь в момент, когда пришло время выбирать цель для поступления в аспирантуру. Один из профессоров, с которым я связался по этому поводу, предложил мне представить проект моей будущей научной работы, и только тут я снова вспомнил то, чем хотел заняться всерьёз, как выдастся возможность и будет желание.

Так, что в некотором смысле, я этот текст несколько перерос, а сам он уже выполнил своё предназначение.

Кроме того, публикация “Непризнанных” помимо приятной теплоты в районе раздувшегося эго, также дала отличный отклик, породила крутые обсуждения и дала мне массу поводов для размышлений и правок. “Серый период”, даже в его нынешнем зачаточном состоянии, мне бы хотелось обсудить сходным образом.

Касательно структуры.

Дабы не распыляться и не делать из работы периодику, я принял решение опубликовать его одним целым, ибо дробление на куски всего текста делает его эклектичным и несвязным. Более того, часть работы, озаглавленную “Кайрос революции” я максимально укоротил и вынес в отдельную статью. В целом же публикуется текст с сокращениями и (неверно оформленными) отсылками к источникам в конце текста. Сам термин “Серый период” честно украден у Даниэля Бенсаида. Все выделения полужирным — авторские.

Введение

И, как охочая к труду мастеровщина,
Налягут все на теплый бок,
Когтями мясо рвут, хрустит в зубах щетина, —
Отдельный нужен всем кусок.
То право конуры, закон собачьей чести:
Тащи домой наверняка,
Где ждет ревнивая, с оттянутою шерстью,
Гордячка — сука муженька,
Чтоб он ей показал, как должно семьянину,
Дымящуюся кость в зубах
И крикнул: это власть! — бросая мертвечину, —
Вот наша часть в великих днях.

Лев Троцкий в 1936 году, уже будучи в изгнании, в своей работе «Преданная революция» заявляет, что «вопрос о характере СССР еще не решен историей». Работа эта, ещё восемьдесят лет назад казавшаяся парадоксальным и провокативным пасквилем опального вождя, сегодня, спустя двадцать лет после ликвидации Советского Союза, приобретает свою особенную, трагическую актуальность. Страны под названием СССР больше нет, контрреволюция официально совершена, а капиталистическая реставрация уже наступила. Окончательные же причины свершившегося, увы, не установлены до сих пор, и на этот счёт существует масса точек зрения.

Некоторые историки в принципе склонны считать контрреволюцию закономерным продолжением любой революции вообще, а история с точки зрения этой школы являет собой непрерывный процесс, в котором один этап её непременно сменяется другим. В рамках данной логики Термидор есть вполне логичное следствие Великой Французской революции, а сталинизм худшими своими чертами непременно вытекает из большевизма[1]. И, следует признать, вопрос об истории Советского Союза и новейшей истории капиталистической России изучен с этих позиций достаточно полно. Изучен, впрочем, с единственной целью — объявить окончательный приговор социализму.

Ведь о какой полноценной капиталистической реставрации можно говорить в условиях, когда огромное количество людей, пришедших к власти после так называемого «свержения коммунистической диктатуры», сами в прошлом обозначали себя коммунистами? И можно ли называть буржуазным режим, в котором членами КПСС в своё время являлись многие из нынешних власть имущих, включая нынешнего руководителя администрации, практически каждого премьер-министра (исключением является лишь один из них), каждого министра обороны и всех Президентов Российской Федерации? Либерального деятеля, находящегося в плену узких классовых интересов и в жёстких рамках риторики современного новояза вполне можно понять. С его точки зрения современный российский капиталистический эксперимент представляет собой не более чем узурпацию советской бюрократией крупных активов под шумок смены вывески с последовавшим ребрендингом. Естественно, что в сложившейся ситуации таким образом виновен совсем не капитализм, но пережитки «тоталитарной советской системы», которая, будучи окончательно изжита и выкорчевана из материи и сознания, перестанет таки мешать долгожданному прогрессу и модернизации.

Левое движение, понесшее тяжелые потери в результате «крупнейшей геополитической катастрофы XX века», так и не смогло выработать внутри себя однозначного и непротиворечивого отношения к произошедшим событиям. Широчайший спектр выражаемых предположений колеблется «происков коварных империалистов» до «полномасштабного предательства в верхах», однако сами по себе подобные утверждения не объясняют ничего, лишь запутывая и отпугивая интересующегося историей обывателя и порождая массу закономерных вопросов.

Ведь раз «коварные империалисты» оказались настолько коварны, что перехитрили комитет государственной безопасности величайшей сверхдержавы на планете, то у современной полуколониальной и гораздо менее обороноспособной России вообще нет никаких шансов на социалистическое будущее. Ну а если «предательство в верхах» оказалось настолько масштабным, что коснулось аж самых высоких эшелонов власти, то не является ли лицемерие и склонность к конформизму неотъемлемым свойством социалистического партийного работника и — шире — каждого гражданина, подвергшегося тоталитарной коммунистической пропаганде? В конце концов, что даёт левым теоретикам право утверждать, что при попытке построения нового социалистического государства, голова этой рыбы не надумает разлагаться вновь, предательски разбрасываясь частями своего могучего туловища и предоставляя червям доступ к крупнейшим его активам?

Ввиду отсутствия собственной риторики и тотальной разобщённости, левое движение не способно предложить никакого видения ситуации, альтернативного распространённым ныне либеральным штампам и идеологемам. Оно безыдейно также, как безыдейна любая оппозиция в России, проследить это можно как по интеллектуальному уровню любых хоть сколь-нибудь широких дискуссий о марксизме, так и по публицистике наших дней.

Строки про проституирование марксизма актуальны сегодня как никогда[2], место теории в левом движении заняла уплотнённая идейная вульгарность, достойная дщерь партийной реакции, а вопрос о том, имеет ли большевизм место в XXI веке, или же на его место пришла суровая прагматика капиталистической Realpolitik, остаётся открытым. Так до какого периода большевизм имел все исторические шансы, и есть ли у коммунизма шансы в будущем?

Бюрократия как социальное явление

Неоспорима роль бюрократии в славной и трагической судьбе СССР. По прослойке крупных советских чиновников и по отношению к ней различных потенциальных её союзников «слева», можно в деталях изучать всю историю Советского Союза от революционного периода — к «сталинизму», и вплоть до позднего брежневизма.

Различное отношение к бюрократии и к усилению роли номенклатуры в управлении государством стало одной из ключевых точек диаметрального расхождения позиций Сталина и Троцкого.

Иосиф Виссарионович в своей речи «Троцкизм или ленинизм?» в ноябре 1924 даёт определение «троцкизму»:

Троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к её монолитности, к её враждебности к оппортунистическим элементам.
…
Троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию. Я не знаю ни одного течения в партии, которое могло бы сравниться с троцкизмом в деле дискредитирования лидеров ленинизма или центральных учреждений партии [3].

В свою очередь Лев Давидович в статье «Сталинизм и большевизм» и в работе «Преданная революция» фактически обвиняет бюрократию в предательстве дела Революции, партию — в вырождении, а номенклатуру — в совершении термидорианского переворота.

В отношении руководства Советского государства он пишет:

Члены нынешнего Политбюро занимали в истории большевистской партии второстепенные места. Если б кто либо предсказал в первые годы революции их будущее восхождение, они удивились бы этому первые, и в их удивлении не было бы ложной скромности. Тем беспощаднее действует ныне правило, согласно которому Политбюро всегда право, и во всяком случае никто не может быть правым против Политбюро. Hо и само Политбюро не может быть право против Сталина, который не может ошибаться и, следовательно, быть правым против себя самого[4].

В отношении лично Сталина Троцкий не менее беспощаден:

Было бы наивностью думать, будто неведомый массам Сталин вышел внезапно из-за кулис во всеоружии законченного стратегического плана. Hет, прежде еще, чем он нащупал свою дорогу, бюрократия нащупала его самого. Сталин приносил ей все нужные гарантии: престиж старого большевика, крепкий характер, узкий кругозор и неразрывную связь с аппаратом, как единственным источником собственного влияния. Успех, который на него обрушился, был на первых порах неожиданностью для него самого. Это был дружный отклик нового правящего слоя, который стремился освободиться от старых принципов и от контроля масс и которому нужен был надежный третейский судья в его внутренних делах. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции, Сталин обнаружил себя, как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде[5].

Позже неприятие советской бюрократии столкнуло с молодым государством нарождающуюся советскую интеллигенцию. Поздний Маяковский в своих пьесах «Клоп» и «Баня» высмеивает многочисленных Победоносиковых, основавшихся на всех этажах партийной карьерной лестницы, а задолго до этого, ещё в 1921 году, пишет «О дряни», «свившей уютные кабинеты и спаленки». Этот же процесс столкновения и расхождения можно проследить и по творчеству Булгакова (чего стоит его описание чиновников из МАССОЛИТА в «Мастере Маргарите») и его письму к Сталину, по ироническому письму к Сталину Замятина, по метаниям Мандельштама (то пишущего о «Мужикоборце», то разражавшегося одой к вождю), по записным книжкам Бабеля (между прочим, попавшего под горячую руку при борьбе с троцкизмом[6]), по работам Пастернака и многих других.

В среде европейских «новых левых» принято считать и советский опыт, и опыт европейского реформистского социализма, не более чем вариацией на тему государственного капитализма. Именно бюрократизация оттолкнула от Советского Союза целую плеяду новых левых в эпоху возрождения левого движения в Европе уже после Второй мировой войны.

Лидер Ситуационистского интернационала Ги Дебор в «Обществе спектакля», написанном в 1967 году, заявляет:

После подавления кронштадского мятежа, бюрократия, по сути, стала единоличным собственником при государственном капитализме. Она сумела упрочить свою власть изнутри благодаря временному союзу с крестьянством (НЭП), и снаружи — путём внедрения рабочих в бюрократические партии III Интернационала, в качестве поддержки для русской дипломатии. Их задача была — саботировать остальное революционное движение и, тем самым, помогать буржуазным правительствам, на чью помощь русская бюрократия рассчитывала в международной политике. Тому примеры: режим Гоминьдана в Китае 1925–1927 гг., Народный фронт в Испании и Франции и т.д. Затем бюрократическое общество продолжило усиление собственной власти, учинив террор по отношению крестьянству, ради того, чтобы осуществить самое жестокое в истории первоначальное накопление капитала. Индустриализация при Сталине сорвала последнюю маску с бюрократии: теперь очевидно, что она сохраняет всевластие экономики, и спасает саму суть рыночного общества: труд как товар[7].

Позднее, в 1976 году, Эрих Фромм изложит собственную точку зрения на бюрократию в СССР, сходную с мнениями остальных представителей Франкфуртской школы:

Каждая заявляющая о своей принадлежности к марксизму социалистическая или коммунистическая партия должна отдавать себе полный отчет в том, что советский режим ни в коей мере не является социалистической системой, что социализм не совместим с бюрократической, ориентированной на потребление социальной системой, что он несовместим с тем материализмом и рационализмом, которые свойственны как советской, так и капиталистической системе[8].

Уже на закате Советского Союза номенклатура, представления о которой будут намеренно демонизированы, станет первоочередной целью для атаки со стороны самых различных сил, совершенно по-разному настроенных по отношению к СССР и к коммунистическому движению. Объективно назревшее недовольство бюрократией, окормляемое многочисленными антисоветчиками, переродится в ненависть к социализму, а советская интеллигенция набросится на чёрные волги партийных чиновников как на самую яркую фактическую демонстрацию неравенства, борьба с привилегиями для членов КПСС станет одной из движущих сил перестройки.

Первичный акт контрреволюции

Пристальный взгляд на данный вопрос обнаруживает, что пламя, которым озарила мир великая Октябрьская революция, вытянувшая мир из пучины Мировой войны, погасло ещё задолго до падения Берлинской стены, подписания беловежских соглашений или расстрела Дома Советов.

Александр Яковлев, в своей вступительной статье к «Чёрной книге коммунизма» пишет:

Другое мое соображение вызвано распространенной неточностью в определении времени свержения большевизма в России. Советские и российские политологи за точку отсчета взяли август 1991 года — военно-фашистский мятеж большевистской верхушки. Эту трактовку взяли на вооружение и западные политологи. Я не могу согласиться с этим.

Во-первых, смена любого строя — не одномоментный акт, а длительное вызревание чего-то нового во всех областях жизни, особенно в сознании. Агония коммунизма-большевизма (употребим такой термин) началась сразу же после смерти Сталина. Еще памятны политические кульбиты того времени. Особенно активная фаза этой агонии началась в 1985 году, с началом перестройки. Еще до 1991 года была изъята из Конституции 6-я статья (о руководящей роли КПСС), началась эпоха гласности, парламентаризма, прекращены политические репрессии и преследования церкви, возобновлена реабилитация жертв политических репрессий, закончена холодная война.

Во-вторых, разгром мятежа 1991 года — великое событие. Но без обстановки, созданной перестройкой, не было бы ни путча, ни его поражения[9].

Не принимая на веру слова одного из идеологов перестройки, всё же следует отметить, что, коль скоро человек с подобными убеждениями не просто нашёл своё место в КПСС, но ещё и сумел дослужиться до высоких должностей и стать практически ближайшим соратником Михаила Горбачёва, очевидно, что социализм был поражён тяжёлой болезнью и, к моменту своего уничтожения, находился в глубочайшей коме. Однако всё, чем занимаются современные его исследователи — это тщательным изучением акта отключения больного от аппаратов искусственного поддержания жизни вместо того, чтобы пытаться понять истинные причины, поместившие больного в коматозное состояние. Семьдесят лет — слишком короткий с точки зрения истории период, чтобы списать всё на старческую дряхлость, пусть и отчётливо проявившуюся в ликах последних кремлёвских вождей. А потому причины и ошибки, приведшие к подобному результату, следует искать совсем не во внешних условиях.

Вопрос о том, с каких конкретно пор социализм был обречён, и какие внутренние причины привели его к подобной кончине, обсуждается гораздо реже. Большинство левых вообще отрицает факт постепенного вырождения коммунистической партии на том лишь основании, что единственное контрреволюционное событие, симметричное событию революционному — это непосредственно 1991-ый год. С их точки зрения даже брежневский застой или старческая дряхлость Черненко прогрессивнее современного стабильного капиталистического загнивания. Не вдаваясь в тщательное обсуждение подобного тезиса, следует отметить, что даже если это действительно так, воспевать «благословенные 70-е» современному коммунисту — это всё равно, что семидесятилетнему старику предаваться воспоминаниям о собственном пятидесятилетии. Да, ходил и говорил тогда всё ещё сам, но ориентироваться в своей ностальгии на надвигающуюся старческую немощь было бы, как минимум, наивно.

Александр Лукашенко ещё в 1991 году утверждал:

Наш народ хочет жить свободно, не боясь, работать на себя, своих детей, а не на многочисленную номенклатуру и бюрократию. И вернуть его в то состояние, в котором он жил 73 года, я убежден, уже невозможно. Но если и вводить чрезвычайное положение, то я предложил бы нашим руководителям республики поменяться местами, а потом посмотрим, что делать. Я и мои избиратели не желают строем ходить на работу и дрожать всё время от страха, ожидая за какую-нибудь инициативу наказания.[10]

Левое движение, делая реверансы в сторону позднего СССР в наши дни, когда даже абсолютно просоветские политики признают невозможность возврата к подобной модели, фактически обрекает себя не на дерзость и молодость революционного порыва, но на старость и дряхлость бюрократического конформизма.

Однако сам по себе поиск единственной ошибки, конкретного исторического факта, приведшего в дальнейшем к необратимым катастрофическим событиям, также обречён на неудачу. Поскольку подобный поиск целиком и полностью находится в плену формальной логики и либерального доктринерства, он обречён на выводы, не менее ошибочные, чем заключения прославленных представителей отечественной пятой колонны.

Даниэль Бенсаид в работе «В защиту коммунизма» утверждает:

Процесс, который мы называем бюрократической контрреволюцией, не был тем событием, дату которого можно назвать однозначно, как дату начала Октябрьского восстания. Он сложился не за один день, а из серии решений, конфронтаций и событий. Даже те, кто специально занимается этим вопросом, не имеют точной периодизации процесса, — причем не из-за одержимости исторической точностью, а скорее из-за неопределенности политических задач, к которым может подвести итог споров[11].

Ответственное изучение истории вообще мало похоже на сюжет классического детектива, в котором дело подчас решается при помощи нескольких найденных улик и дедукции эрудированного исследователя. Строго наоборот, революцию и контрреволюцию правильнее было бы представить моментами общего диалектического процесса, где прогрессивные течения освобождения и раскрепощения масс населения сочетаются с назревающей политической диктатурой бюрократии, запретом левых партий и постепенной «идеологизацией» и «доктринизацией» марксизма.

Контрреволюция не является революцией со знаком минус и контрреволюционные события не происходят аналогично событиям революционным. Контрреволюция — это ползучая, поступательная, ассиметричная, иногда замирающая реакция. Левая оппозиция в Советском Союзе была склонна называть события, происходившие после смерти Ленина, Термидорианским переворотом, но Термидор в этом смысле — не есть поворот вспять, но изобретение новых исторических форм. Термидор не является капиталистической Реставрацией в полном смысле этого слова, но либеральная капиталистическая Реставрация в России последовала буквально сразу за Термидором.

Поэтому задача добросовестного исследователя, заинтересованного в непредвзятом анализе истории советского периода, заключается категорическом отказе рассмотрения истории СССР с точки зрения доктринёрских позиций с использованием категорических формул. Социологические вопросы зачастую не имеют завершённого характера, и реальное положение дел подчас не полностью соответствует теоретическим определениям. Невозможно, например, описывать сталинский период истории исключительно как «прогрессивный» или только как «реакционный», и становление и укрепление бюрократии в нём вполне себе уживалось со сталинской индустриализацией и заложением основ социалистического государства. В такие моменты доктринёр грешит «натягиванием совы на глобус» и подчас не способен видеть ситуацию целиком, желая удалить из собственного восприятия элементы, нарушающие примитивные схемы, и рискующие не вписаться в сложившуюся теоретическую картину мира. Так, многие крайние левые публицисты и теоретики, в дискуссиях со «сталинистами» предпочитают не замечать тех фактов, что ограничения прав внутри партии производись начиная с Десятого съезда партии ещё в 1921 году, Соловецкий лагерь особо назначения (легендарный СЛОН) был создан в 1923-ем, а зарождающаяся номенклатура весьма вольготно чувствовала себя и при жизни Ленина.

В действительности же адекватное видение советской истории возможно при условии восприятия её периода как растянутого во времени градиента, где ярко-алое постепенно сменяется бледно-розовым, после чего плавно переходит в серую зону, в которой уже не разобрать конкретных цветов и разнообразных оттенков.

Именно благодаря потрясающей общей бесцветности этой самой зоны вокруг неё и ходит столько разнообразных мифов, от «тайного православия Сталина» и уничтожения им «еврейского кагала» до «русской партии внутри КПСС» и «Тайных планов Андропова». В этой серой зоне революционные чаяния сосуществовали наряду со всё более укрепляющимся господством бюрократии и зарождением внутри неё нового класса. Заканчивается же она чёрной эпохой победы буржуазии и реставрацией капитализма полуколониального типа.

Таким образом, отрицать бюрократический термидор на основании невозможности выявить конкретный акт предательства не представляется возможным, а серая зона истории всё ещё ждёт своего исследователя. Я же в рамках работы постараюсь обозначить ключевые, на мой взгляд, вопросы, на которые следует ответить любому левому движению, претендующему на цельность собственного мировоззрения.

Партия — авангард рабочего класса или рассадник бюрократизма?

Один из основных вопросов марксистской и ленинской политической теории заключается в споре о диктатуре одной партии над всем рабочим классом.

Понятие партии в марксизме было изначально отмечено печатью дуализма. В манифесте коммунистической партии утверждалось, что «коммунисты не являются особой партией противостоящей другим рабочим партиям. У них нет никаких интересов, отдельных от интересов всего пролетариата в целом[12]». Подобное представление о партии пролетариата никак не связано с институциональными формами парламентской жизни, в данном случае она представляет собой скорее идеализированное сообщество, целью которого является отстаивание пролетариатом своих прав и следование собственным интересам, выражавшимся в захвате власти и установлении диктатуры пролетариата.

В то же самое время, конкретная большевистская партия выстраивалась её создателями как организация со строгой иерархией, предназначенная для выполнения вполне конкретных исторических задач. Внутрипартийная дискуссия между «ликвидаторами» и «отзовистами» и последовавшие за ней решения показали, что партия эта не отказывается от парламентских форм борьбы, однако в то же самое время ставит своей задачей не просто приход к власти в рамках существующей системы, но опрокидывание существовавшего строя любыми способами.

Предреволюционная иллюзия о внутренней однородности классов была разрушена социалистической практикой. Со всей ясностью стало очевидно, что как и любой класс, пролетариат разнороден[13]. Соответственно, у различных представителей рабочего класса, работающих на различных предприятиях в различных отраслях промышленности, имеются заметно отличающиеся друг от друга интересы и чаяния, которые должны в равной мере быть донесены до высшего партийного руководства. В условиях же диктатуры одной партии, мнения, альтернативные официальной линии обречены на подавление, а любой реальный спор по острому вопросу обрекает партию на внутренний раскол и провоцирует создание группировок внутри неё[14].

Кроме того, левые анархисты, упоминая подавление Кронштадсткого восстания в марте 1921 года в качестве яркого примера проявления большевизмом своей изначальной склонности к диктатуре, сводят свои обвинения к тому, что де «большевики подменили диктатуру пролетариата диктатурой партии, после чего Сталин диктатуру партии подменил диктатурой бюрократии».

Дуализм по отношению к партии пролетариата легко заметить и у самого Маркса, в письме к Фрейлиграту в 1860 году замечавшего: «Прежде всего замечу, что с тех пор, как в ноябре 1852 г., по моему предложению, Союз был распущен, я больше никогда не принадлежал и не принадлежу ни к какому тайному или открытому сообществу, и, следовательно, партия в этом совершенно эфемерном смысле слова вот уже восемь лет как перестала для меня существовать… Под партией я понимаю партию в великом историческом смысле».

Таким образом, запрет на существование в Советском Союзе иных партий кроме партии большевиков, в принципе можно попытаться обосновать марксистской теорией, однако обоснование это не будет выдерживать никакой серьёзной критики. О «Союзе Коммунистов» в свое время Маркс писал, что тот: «не являлся поэтому заговорщическим сообществом, а был обществом, которое тайно осуществляло организацию пролетарской партии, потому что немецкий пролетариат открыто был лишён igni et aqua[15]». В этом смысле «эфемерная» партия большевиков также осуществляла лишь организацию той идеальной партии пролетариата «в великом историческом смысле», о которой написано в «Манифесте», и большевистская партия лишь предваряла собой появление всеобщей пролетарской партии. Ленин вообще противостоял идее о «смешении партии и класса», представляя его «дезорганизующей идеей[16]».

В то же самое время запрещение других партий никоим образом не вытекало и из самого большевизма. На начальном этапе такой запрет вообще являлся исключительной мерой защиты революции и объяснялся развернувшейся гражданской войной[17].

И Ленин, и Троцкий признают заключающуюся в этой мере неимоверную опасность для будущего, однако, увы, на повестке того дня стоят более серьёзные задачи чем потенциальные угрозы социализму в отдалённой перспективе. Гораздо более насущные вопросы постоянно сдвигали теоретическое осмысление этой проблемы на неопределённый срок. Ведущие теоретики и практики партии решали вопросы борьбы с интервенцией и контрреволюцией, активно участвовали в гражданской войне и с нуля создавали Красную армию. В условиях, когда весь мир угрожал оружием Советской республике в каждый конкретный момент времени, никто не имел практической возможности разбираться с теоретическими угрозами далёкого будущего. К тому же, необходимость в наведении порядка любой ценой только подкрепляла бюрократизацию, делая невозможной практическую борьбу с ней.

Так, Ленин лишь на одиннадцатом съезде партии в марте 1922 года высказывает опасения о грядущем вырождении советской номенклатуры:

“Бывает, что один народ завоюет другой народ, это очень просто и всем понятно. Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто. Если народ, который завоевал, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице Р.С.Ф.С.Р., и не получилось ли тут так, что 4.700 коммунистов (почти целая дивизия, и все самые лучшие) не оказались ли подчиненными чужой культуре?”

Учитывая тот факт, что одиннадцатый съезд был фактически последним съездом партии с участием Ленина, можно считать эти слова указанием Владимира Ильича на угрозу будущим поколениям коммунистов.

Но даже признание однопартийности советской системы угрозой будущему Советской Республики не дает конкретного ответа на вопрос об обустройстве будущей социалистической системы.

Так, Троцкий утверждает:

Пролетариат не может придти к власти иначе, как в лице своего авангарда. Самая необходимость государственной власти вытекает из недостаточного культурного уровня масс и из их разнородности. В революционном авангарде, организованном в партию, кристаллизуется стремление масс добиться освобождения. Без доверия класса к авангарду, без поддержки авангарда классом не может быть и речи о завоевании власти. В этом смысле пролетарская революция и диктатура являются делом всего класса, но не иначе, как под руководством авангарда.[18]

И в данном случае его утверждение можно понять как призыв к объединению всего класса под знамёнами его авангарда во имя завоевания власти пролетариатом. Это весьма логично, поскольку невозможна победа в войне при дискуссиях в рамках одного общего окопа. Тот же Ленин словами: «Какой это старый, давно знакомый хлам. Какое это «левое» ребячество![19]»; — презрительно отметает идею германских социал-демократов о массовой партии в самый, что ни на есть, революционный период.

Однако чуть ниже в своей работе Троцкий добавляет:

Советы только организационная форма связи авангарда с классом. Революционное содержание этой форме может дать только партия. Это доказано положительным опытом Октябрьской революции и отрицательным опытом других стран (Германия, Австрия, наконец, Испания). Никто не только не показал практически, но не попытался даже членораздельно объяснить на бумаге, как пролетариат может овладеть властью без политического руководства партии, которая знает, чего хочет. Если эта партия политически подчиняет советы своему руководству, то сам по себе этот факт также мало отменяет советскую систему, как господство консервативного большинства не отменяет системы британского парламентаризма.[20]

И вот тут сквозь пафос революционной теории проглядывает очевидная угроза всему её будущему социалистическому устройству. Ведь если партия является авангардом революционного класса и коль скоро она в единственном (и только в единственном!) числе может прийти к власти, а советы на момент её, власти, завоевания будут являться лишь «организованной формой связи класса с его авангардом», то существует серьёзный риск, что данное исключение, вызванное крайним обострением классовой борьбы в итоге станет правилом. Партия, воспользовавшись неизбежно возникающей при любых социальных сдвигах нестабильностью, по-прежнему будет иметь возможность монополизировать власть в собственных руках, оправдав уничтожение оппозиции тяжестью сложившегося положения, после чего не останется никаких преград к очередному Термидорианскому перерождению.

Таким образом, вопрос, как именно будет осуществляться принцип плюрализма в рамках диктатуры революционного класса, не решён до сих пор. Разрешит ли будущая партия оппозицию внутри себя, расколется ли она на несколько неравных частей, или же примет в качестве оппозиции иные партии левого или даже правого толка? В любом случае, слепое повторение уже применявшейся строгой однопартийной системы в будущем, в очередной раз вынудит историю повторить всё те же, преподанные ранее, уроки, а риск повторения уже единожды совершённых из-за недостаточной теоретической подготовки ошибок непозволительно высок.

Есть ли бюрократия класс?

Если скомпрометировавший себя евросоциализм, действительно является лишь жалкой буржуазной перепевкой на заданную тематику, то огромный пласт советского опыта ни в коем случае нельзя отбрасывать, оголтело заклеймив его на том лишь основании, что тот не изжил внутри себя окончательно товарные отношения.

Как мы знаем, социализм является лишь незрелой стадией коммунизма, сохраняющим в себе пережитки предыдущей капиталистической формации. Иллюзия (если она и была), что капитализм можно в кратчайшие сроки отменить исключительно волюнтаристским решением, исчезла полностью даже у самых отчаянных утопистов уже к периоду НЭПа. А потому обвинять социалистическое государство в том, что оно не смогло за кратчайший с точки зрения истории период полностью изжить формацию, бурно развивающуюся на протяжении последних пяти столетий, — наивность, достойная бунтующих студиозусов, но никак не левых теоретиков. Социализм, неважно, будь то социализм советский, китайский или любой другой, непременно будет содержать в себе некоторые элементы капиталистических отношений до того момента, пока не перейдёт в фазу полного коммунизма во всемирном масштабе. Вопрос заключается лишь в том, насколько его внутренние прогрессивные моменты самоосвобождения и раскрепощения соотносятся с его внутренними реакционными моментами эксплуатации и жажды первоначального накопления.

Кроме того, как мы знаем, любая общественно-экономическая формация определяется в первую очередь экономическими производственными отношениями, а значит, отношениями классовой борьбы. Однако в Советском Союзе противоречия между трудом и капиталом были сняты вместе с уничтожением буржуазии как класса, а средства производства обобществлены в руках государства.

Так кому же должен был противостоять пролетариат, на практике добившийся своей диктатуры, и отчего же в итоге он так легко сдал собственные завоевания?

В любой классовой борьбе двух антагонистов непременно побеждает кто-то третий: феодалы вышли победителями в борьбе рабов и аристократии, а борьба крестьян за своё освобождение от гнёта феодалов закончилась победой «третьего сословия» — буржуа. Вот и в битве труда и капитала достаточно быстро определился главный её бенефициар — бюрократия. Она не является классом в полном смысле этого слова, поскольку не обладает полными правами владения на средства производства, не имеет акций и облигаций и неспособна передавать свои привилегии по наследству. Сами её привилегии при этом являются скорее злоупотреблением, пусть и весьма общепринятыми к концу существования Советского Союза (историю СССР можно изучать не только по самой бюрократической прослойке, но и по крупным уголовным делам эпохи). Кроме того, она постоянно вынуждена пополняться из рядов рабочего класса, что долгое время маскировало её обособленность. Но даже на заре советской республики уже появляются термины «совбур», «комчванство», и поговорки в стиле «вышел из рабочего класса и твёрдо решил никогда туда не возвращаться», свидетельствующие о симптомах болезни на самой ранней стадии развития. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях описывает молодых пролетарских поэтов и писателей, только вселявшихся в тридцатые годы в просторные московские апартаменты. С её слов, остряк Шкловский, приветствуя своих новых соседей, заявлял: «Теперь надо молить Бога, чтобы не было революции»; а другой его коллега вторил: «Раз в жизни мы захотели осчастливить народ и никогда себе этого не простим».

Бюрократия в социалистическом государстве вынуждена была скрывать себя как социальное явление и носила характер социального паразитизма, что делало её положение «в высшей степени противоречивым, двусмысленным и недостойным, несмотря на полноту власти и дымовую завесу лести». Однако и отказаться от собственных привилегий она не могла, что порождало новый, невиданный доселе социальный антагонизм, уже не между трудом и капиталом, но между трудом и управлением. Естественно, что главным желанием этого социального образования было пожизненное и наследуемое закрепление прав на обладание активами и различными привилегиями. Но для этого бюрократия просто обязана была оформить себя в качестве полноценного класса, то есть, помимо присвоения средств производства, также сформировать внутри себя полноценное классовое сознание.

В этом смысле, бюрократия не является классом, но неизбежно стремится образовать класс внутри себя. И те «лучшие люди», упоминаемые Лениным на одиннадцатом съезде, увы, оказались неспособны противостоять «опутывающим революцию обывательщины нитям». Огромные массы, уставшие от внутренних лишений, утомившиеся ждать мировой революции, пали духом, в то время как бюрократия расцветала на останках советской демократии пышным цветом.

Серый период истории как раз является тем самым временем формирования внутри бюрократической страты полноценного идеологического консенсуса, и в таком прочтении советское общество на протяжении кратчайшего периода в истории современной, действительно являлось обществом бесклассовым. Угнетатель ещё только формировался во чреве пролетарского государства, однако с самого момента его зарождения уже было очевидно, что со временем он вырвется наружу и пожрёт могучее тело своего носителя.

Называть подобное «государственным капитализмом» — значит невероятно упрощать уникальную историческую ситуацию вместо того, чтобы искать ту червоточину, которая приводит бюрократизированный социализм к капитализму настоящему.

Прогрессивна ли советская бюрократия?

Подобная точка зрения не в ходу у «новых левых», однако зафиксировать её необходимо. Даже признавая правоту левой оппозиции в описании термидорианского перерождения, следует отметить и объективные причины для становления бюрократии в СССР. Ультралевые радикалы вольны утверждать насчёт вырождения большевистского движения что угодно, однако исторических реалий отменить они не в состоянии. Можно бесконечно сожалеть о том, что эти русские отчего-то вдруг не пожелали превратить собственную страну в плацдарм, стартовую площадку для революции мировой, авантюрно бросившись в её ослабевающее пламя. Однако для того чтобы иметь на это реальное право, нужно в любой момент времени быть способным показать собственные жертвы во имя мировой победы левого движения.

Вот только показывать европейским левакам, увы, нечего совершенно. Стремительно выродившаяся трусливая социал-демократия поочерёдно преступила все возможные черты, отделявшие её от окончательного предательства коммунистической идеи, а горячечные идеи анархистов о моментальной ликвидации государства сменились вялым бубнением, стоило только их правительству приблизиться к обладанию власти в Испании.

Радикальные группировки «новых левых» оказались неспособны объединиться в полноценную партию, не пожелали вести парламентскую борьбу, после чего поодиночке интегрировались в существующий буржуазный порядок или остались на его периферии. Владимир Ленин в «Детской болезни левизны» под орех разносит «крайне левых» и им подобных радикалов, радикализм которых заключается исключительно в написании публицистических статей-лозунгов и ограничивается лишь мелкими бунтами и забастовками:

Вы кажетесь себе самим “ужасно революционными”, милые бойкотисты и антипарламентаристы, но на самом деле вы испугались сравнительно небольших трудностей борьбы против буржуазных влияний извнутри рабочего движения, тогда как ваша победа, т. е. свержение буржуазии и завоевание политической власти пролетариатом, создаст эти самые трудности в еще большем, в неизмеримо большем размере. Вы по-детски испугались маленькой трудности, которая предстоит вам сегодня, не понимая, что завтра и послезавтра вам придется все же научиться, доучиться преодолевать те же самые трудности в размерах, неизмеримо более значительных.

При Советской власти в вашу и в нашу, пролетарскую, партию полезет еще больше буржуазно-интеллигентских выходцев. Они пролезут и в Советы, и в суды, и в администрацию, ибо нельзя, не из чего, строить коммунизм иначе, как из человеческого материала, созданного капитализмом, ибо нельзя изгнать и уничтожить буржуазную интеллигенцию, надо победить, переделать, переварить, перевоспитать ее — как перевоспитать надо в длительной борьбе, на почве диктатуры пролетариата, и самих пролетариев, которые от своих собственных мелкобуржуазных предрассудков избавляются не сразу, не чудом, не по велению божией матери, не по велению лозунга, резолюции, декрета, а лишь в долгой и трудной массовой борьбе с массовыми мелкобуржуазными влияниями[21].

Да, с точки зрения незамутнённого историческими реалиями марксизма, русские с 1924 по 1937 произвели на своей территории полноценный бюрократический Термидор.

Однако затем эта самая бюрократия организовала лучший в мире экономический и политический порядок, оказавшийся способным в решающий момент спасти мир. Организовала, между прочим, жертвуя собой. Так, в нынешнем здании Государственной Думы, ранее бывшим зданием Госплана, если подняться по главной лестнице и взглянуть направо, установлен памятник его сотрудникам, погибшим во время сражений Великой отечественной во имя сокрушения фашистской диктатуры. Становлению которой, на секундочку, не смогли противостоять итальянские и немецкие социал-демократы, в определённый момент времени оказавшиеся в миллиметре от обладания политической властью, но так и не решившиеся на стремительные действия.

А потому нельзя утверждать, что бюрократия СССР и сталинская бюрократия в том числе, не сыграли в истории своей прогрессивной роли. Сталин сделал всё возможное для того, чтобы «революционный аппарат» победил саму Революцию, и последовавшие за периодом его правления поколения бюрократов из КПСС уже не имели к коммунизму никакого отношения. Однако необходимо понимать, что бюрократия — это порождение серой зоны истории и не следует обвинять в её становлении коммунизм вообще. Виной тому далеко не извечная тяга русских к сильной руке или предрасположенность большевизма к тоталитаризму, но слабость конкретной европейской социал-демократии и нерешительность всего западного левого движения.

Обречены ли управленцы на вырождение?

В своих письмах об аристократии Николай Бердяев писал:

«Всякий жизненный строй — иерархичен и имеет свою аристократию, не иерархична лишь куча мусора и лишь в ней не выделяются никакие аристократические качества. Если нарушена истинная иерархия и истреблена истинная аристократия, то являются ложные иерархии и образуется ложная аристократия. Кучка мошенников и убийц из отбросов общества может образовать новую лжеаристократию и представить иерархическое начало в строе общества».

Спорить с подобным утверждением трудно, многие из нас в «благословенные девяностые» наблюдали, как под видом борьбы с «номенклатурщиной», бюрократия, уничтожив старую несовершенную иерархию, немедленно принялась грызться за самые лакомые куски в нефтяной промышленности и сфере финансовых спекуляций. Наученный практическим опытом современный гражданин, рассуждает об управленческой элите сходным образом, и обвинять его в подобном ни в коем случае нельзя. Однако отвечать на вопрос о том, обречен ли революционный класс формировать из себя элиту, обречённую в исторической перспективе на вырождение — необходимо.

Роза Люксембург предрекала подобное развитие событий ещё в 1918 году и с тех пор вопрос о вырождении остаётся открытым:

С подавлением свободной политической жизни во всей стране, жизнь и в Советах неизбежно всё более и более замирает. Без свободных выборов, без неограниченной свободы печати и собраний, без свободной борьбы мнений, жизнь отмирает во всех общественных учреждениях, становится только подобием жизни, при котором только бюрократия остаётся действующим элементом… Господствует и управляет несколько десятков энергичных и опытных партийных руководителей. Среди них действительно руководит только дюжина наиболее выдающихся людей и только отборная часть рабочего класса время от времени собирается на собрания для того, чтобы аплодировать речам вождей и единогласно одобрять предлагаемые резолюции. Таким образом — это диктатура клики, несомненная диктатура, но не пролетариата, а кучки политиканов[22].

Собственно, самый верный ответ на этот вопрос Владимир Ленин дал в своём ненавидимом и поливаемом ложью всеми эксплуататорами мира легендарном изречении о кухарке. Увы, мало кто знает, что, будучи изложенным вместе с контекстом, оно теряет юмористический оттенок и приобретает глубокий смысл:

Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту[23].

Революционный класс в качестве временных мер может выдвигать из себя авангард в виде партии или элитных групп, он может продвигать своих лучших представителей на управленческие должности, однако конечной его целью является уничтожение репрессивной функции государства и обретение каждым членом общества равных возможностей к полноценному развитию. Это означает, что первоочередной задачей революционного класса становится активное непрекращающееся самообразование и вместе с ним — планомерное распределение обязанностей по управлению государством на всех членов общества, и в этом смысле обеспечение отмирания государства как такового.

Неизбежность новой революции

В своей работе Троцкому удалось предсказать ситуацию, сложившуюся лишь спустя пятьдесят лет после написания «Преданной революции»:

Без планового хозяйства Советский Союз был бы отброшен на десятки лет назад. В этом смысле бюрократия продолжает выполнять необходимую функцию. Hо она выполняет ее так, что подготовляет взрыв всей системы, который может полностью смести результаты революции. Рабочие — реалисты. Hисколько не обманывая себя насчет правящей касты, по крайней мере, ближайших к ним низших ее ярусов, они видят в ней пока-что сторожа некоторой части своих собственных завоеваний. Они неизбежно прогонят нечестного, наглого и ненадежного сторожа, как только увидят другую возможность: для этого нужно, чтоб на Западе или на Востоке открылся революционный просвет.

Итак, взрыв системы уже произошёл, экономика всего пространства будущего СССР отброшена на десятки лет назад, а завоевания социалистического государства ликвидируются одно за другим. Значит ли это, что у левого движения нет будущего?

Ни в коем случае.

Именно в тот момент, когда многим уже показалось, что конец близок, стремительный локомотив прогресса безнадёжно заглох, оставив человечество на прозябание в ледяной пустыне эксплуатации, неожиданно показалась морда неутомимого слепого крота истории. Крот истории роет не прямолинейно, и временами даже он утыкается в подземные камни и забирается в тупики. Впрочем, в отличие от рукотворного локомотива истории, наш неторопливый подслеповатый дружок никогда не придёт в негодность.

Внезапно многим стал очевиден факт фактического разрушения общественного договора, а либеральный вариант представительной демократии перестал быть оптимальным способом управления и в сознании масс давно выродился в способ угнетения богатыми бедных. Провозглашая равенство возможностей, капитализм ни в коей мере не снимает проблему угнетения большинства меньшинством. Рано или поздно равенство возможностей приводит к закреплению фактического неравенства, особенно в условиях, когда подобное неравенство объявляется целью. Таким образом, мифическое равенство возможностей, провозглашённое несколько веков назад во имя всеобщей конкуренции, в наши дни лишь легитимизирует неравенство фактическое.

Постепенное прозрение и осознание негативного влияния распада СССР на жизнь большинства людей, населявших его пространство, уже невозможно скрыть даже самыми тенденциозными «опросами», организуемыми в пику опросам массовым. Неожиданно для многих пробудившаяся или возникшая заново ностальгия по советскому прошлому, активизация левых партий и движений в братских республиках и на территории всего земного шара, дают надежду на то, что революционный просвет может открыться в самое ближайшее время.

Увы, как-то так получается, что русским ценой собственных жизней с заядлой периодичностью приходится спасать европейских интеллектуалов от раз за разом выходящих из под контроля прототипов современного Европейского Союза, в условиях, когда рядовой европейский обыватель не изъявляет особого желания быть спасённым. А потому хочется верить, что и в этот раз местом, откуда миру в очередной раз будет предложен выход из очередной глобальной войны, будет территория современной России.

Этот текст начинался финальными строками «Собачьей склоки» Огюста Барбье в переводе Мандельштама. Закончить же его я хочу строками того же самого произведения, но только из его начала.

Когда тяжелый зной гранил большие плиты
На гулких набережных здесь,
Набатом вспаханный и пулями изрытый,
Изрешечен был воздух весь;
Когда Париж кругом, как море роковое,
Народной яростью серчал
И на покашливанье старых пушек злое
Марсельской песней отвечал,
Там не маячила, как в нашем современьи,
Мундиров золотых орда, —
То было в рубище мужских сердец биенье,
И пальцы грязные тогда
Держали карабин тяжелый и граненый,
А руганью набитый рот
Сквозь зубы черные кричал, жуя патроны:
«Умрем, сограждане! Вперед!»

[1] Бывший австрийский коммунист, Вилли Шламм, посвятил московским процессам книжку, под выразительным заглавием “Диктатура лжи”.

[2] Массы пали духом. Бюрократия взяла верх. Она смирила пролетарский авангард, растоптала марксизм, проституировала большевистскую партию.» ( Л.Д. Троцкий. Сталинизм и большевизм. 28 августа 1937г.)

[3] И. Сталин. Троцкизм или ленинизм?

[4] Л.Д. Троцкий. Сталинизм и большевизм.

[5] Л.Д. Троцкий. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?

[6] Виктор Тополянский: И.Э.Бабель и К.Е. Ворошилов. Доклад К.Е. Ворошилова в ЦК РКП(б)

[7] Ги Дебор. Общество спектакля

[8] Э. Фромм. Иметь или быть

[9] С. Куртуа, Н. Верт, Ж-Л. Панне, А. Пачковский, К. Бартошек, Ж.-Л. Марголин. Чёрная книга коммунизма

[10] А.Г. Лукашенко ДИКТАТУРА: БЕЛОРУССКИЙ ВАРИАНТ? // Народная газета, 1991. 25 мая

[11] Д. Бенсаид. В защиту коммунизма

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии

[13] Признание этого факта представителями левой оппозиции в СССР произошло достаточно поздно, вопрос о многопартийности не поднимается даже в платформе объединённой оппозиции 1927 года. Лишь в 1935 году Троцкий пишет в «Преданной революции»: «Классы не однородны, раздираются внутренними антагонизмами и даже к разрешению общих задач приходят не иначе, как через внутреннюю борьбу тенденций, группировок и партий»

[14] В этом свете стоит вспомнить позже загнанную внутрь партии дискуссию между производителями товаров группы А и группы Б.

[15] Маркс К. Разоблачения о кёльнском процессе // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т.8. С.481.

[16] Ленин В.И. Шаг вперёд, два шага назад // ПСС, издание 5-е, М: Издательство политической литературы, 1967

[17] Позже Троцкий будет утверждать, что в перспективе Ленин предполагал оставить анархистам некоторые территории, дабы те проводили там свои коммунитарные опыты.

[18] Л.Д. Троцкий. Сталинизм и большевизм.

[19] В.И. Ленин. Детская болезнь левизны в коммунизме

[20] Л.Д. Троцкий. Сталинизм и большевизм

[21] В.И. Ленин. ПСС, Детская болезнь левизны в коммунизме, стр. 101

[22] Р. Люксембург Русская революция. Критическая оценка слабости (1918)

[23] В.И. Ленин. Удержат ли большевики государственную власть? Октябрь 1917, 1–2, Просвещение, журнал