Неоспорима роль бюрократии в славной и трагической судьбе СССР. По прослойке крупных советских чиновников и по отношению к ней различных потенциальных её союзников «слева», можно в деталях изучать всю историю Советского Союза от революционного периода — к «сталинизму», и вплоть до позднего брежневизма.

Однако, прежде чем перейти к непосредственному её обсуждению, следует определиться с терминами, используемыми для описания этого явления и этой социальной группы.

Так, у термина «бюрократия» имеется три общепринятых значения.

Во-первых, под ним понимают «власть бюрократов», то есть такую систему государственного управления, в которой реальная власть принадлежит чиновничеству.
Во-вторых, термин применяется и для указания на саму эту чиновничью прослойку, и под словом «бюрократия» понимается определённая сложившаяся каста управленцев.
В-третьих, он применяется для описания излишнего усложнения различных канцелярских процедур.

В тексте статьи я буду использовать термин «бюрократия» преимущественно в первом указанном мной значении. Для описания же сплочённой группы властьимущих я постараюсь обойтись синонимами, такими как, «бюрократы» или «номенклатура». Процесс усложнения государственного управления и возрастания количества бюрократических проволочек, вообще, не входит в заданную мною тему, поэтому для простоты описания данного процесса я буду пользоваться словом «бюрократизация».

Определившись со значением используемых в данном тексте терминов, возьмёмся за рассмотрение истории проблемы.

Вообще, вопрос об угрозе для советской демократии со стороны стремительно обретающей силу номенклатуры понимался лидерами революционного движения с первых дней победы Октябрьской социалистической революции. Путаницы добавляло непонимание многими рядовыми членами партии вопроса о соотношении между рабочим классом и партией, как его авангардом. Не до конца был теоретически проработан и вопрос о постепенном отмирании государства. Всё это породило конфликты большевиков с изначально близкими к ним идейно левыми анархистами, и позволило последним открыто обвинять коммунистов в «огосударствлении» общества в пользу номенклатуры, в противовес декларируемому «обобществлению» государства в пользу народа.

Однако гораздо более насущные вопросы постоянно сдвигали теоретическое осмысление этой проблемы на неопределённый срок. Ведущие теоретики и практики партии решали вопросы борьбы с интервенцией и контрреволюцией, активно участвовали в гражданской войне и с нуля создавали Красную армию. В условиях, когда весь мир угрожал оружием Советской республике в каждый конкретный момент времени, никто не имел практической возможности, чтобы разбираться с теоретическими угрозами далёкого будущего. К тому же, необходимость в наведении порядка любой ценой только подкрепляла бюрократизацию, делая невозможной практическую борьбу с ней.

Так, Ленин лишь на одиннадцатом съезде партии в марте 1922 года высказывает опасения о грядущем вырождении советской номенклатуры:

“Бывает, что один народ завоюет другой народ, это очень просто и всем понятно. Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто. Если народ, который завоевал, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице Р.С.Ф.С.Р., и не получилось ли тут так, что 4.700 коммунистов (почти целая дивизия, и все самые лучшие) не оказались ли подчиненными чужой культуре?”

Учитывая тот факт, что одиннадцатый съезд был фактически последним съездом партии с участием Ленина, можно считать эти слова указанием Владимира Ильича на угрозу будущим поколениям коммунистов.

Различное отношение к бюрократии и к усилению роли номенклатуры в управлении государством стало одной из ключевых точек диаметрального расхождения позиций Сталина и Троцкого.

Иосиф Виссарионович в своей речи «Троцкизм или ленинизм?» в ноябре 1924 даёт определение «троцкизму»:

Троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к её монолитности, к её враждебности к оппортунистическим элементам.
…
Троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию. Я не знаю ни одного течения в партии, которое могло бы сравниться с троцкизмом в деле дискредитирования лидеров ленинизма или центральных учреждений партии.

В свою очередь Лев Давидович в статье «Сталинизм и большевизм» и в работе «Преданная революция» фактически обвиняет бюрократию в предательстве дела Революции, партию — в вырождении, а номенклатуру — в совершении термидорианского переворота.

В отношении руководства Советского государства он пишет:

Члены нынешнего Политбюро занимали в истории большевистской партии второстепенные места. Если б кто либо предсказал в первые годы революции их будущее восхождение, они удивились бы этому первые, и в их удивлении не было бы ложной скромности. Тем беспощаднее действует ныне правило, согласно которому Политбюро всегда право, и во всяком случае никто не может быть правым против Политбюро. Hо и само Политбюро не может быть право против Сталина, который не может ошибаться и, следовательно, быть правым против себя самого.

В отношении лично Сталина Троцкий не менее беспощаден:

Было бы наивностью думать, будто неведомый массам Сталин вышел внезапно из-за кулис во всеоружии законченного стратегического плана. Hет, прежде еще, чем он нащупал свою дорогу, бюрократия нащупала его самого. Сталин приносил ей все нужные гарантии: престиж старого большевика, крепкий характер, узкий кругозор и неразрывную связь с аппаратом, как единственным источником собственного влияния. Успех, который на него обрушился, был на первых порах неожиданностью для него самого. Это был дружный отклик нового правящего слоя, который стремился освободиться от старых принципов и от контроля масс и которому нужен был надежный третейский судья в его внутренних делах. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции, Сталин обнаружил себя, как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде.

Позже неприятие советской бюрократии столкнуло с молодым государством нарождающуюся советскую интеллигенцию. Поздний Маяковский в своих пьесах «Клоп» и «Баня» высмеивает многочисленных Победоносиковых, основавшихся на всех этажах партийной карьерной лестницы, а задолго до этого, ещё в 1921 году, пишет «О дряни», «свившей уютные кабинеты и спаленки». Этот же процесс столкновения и расхождения можно проследить и по творчеству Булгакова (чего стоит его описание чиновников из МАССОЛИТА в «Мастере Маргарите») и его письму к Сталину, по метаниям Мандельштама (то пишущего о «Мужикоборце», то разражавшегося одой к вождю), по записным книжкам Бабеля (между прочим, попавшего под горячую руку при борьбе с троцкизмом), по работам Пастернака и многих других.

В дальнейшем именно бюрократизация оттолкнула от Советского Союза целую плеяду новых левых в эпоху возрождения левого движения в Европе уже после Второй мировой войны.

Лидер Ситуационистского интернационала Ги Дебор в «Обществе спектакля», написанном в 1967 году, заявляет:

После подавления кронштадского мятежа, бюрократия, по сути, стала единоличным собственником при государственном капитализме. Она сумела упрочить свою власть изнутри благодаря временному союзу с крестьянством (НЭП), и снаружи — путём внедрения рабочих в бюрократические партии III Интернационала, в качестве поддержки для русской дипломатии. Их задача была — саботировать остальное революционное движение и, тем самым, помогать буржуазным правительствам, на чью помощь русская бюрократия рассчитывала в международной политике. Тому примеры: режим Гоминьдана в Китае 1925-1927 гг., Народный фронт в Испании и Франции и т.д. Затем бюрократическое общество продолжило усиление собственной власти, учинив террор по отношению крестьянству, ради того, чтобы осуществить самое жестокое в истории первоначальное накопление капитала. Индустриализация при Сталине сорвала последнюю маску с бюрократии: теперь очевидно, что она сохраняет всевластие экономики, и спасает саму суть рыночного общества: труд как товар.

Такого же отношения к Советскому Союзу будут придерживаться многие «новые левые» теоретики, ярко проявившие себя в ходе майских студенческих восстаний в мае 1968 года.

Позднее, в 1976 году, Эрих Фромм изложит собственную точку зрения на бюрократию в СССР, сходную с мнениями остальных представителей Франкфуртской школы:

Каждая заявляющая о своей принадлежности к марксизму социалистическая или коммунистическая партия должна отдавать себе полный отчет в том, что советский режим ни в коей мере не является социалистической системой, что социализм не совместим с бюрократической, ориентированной на потребление социальной системой, что он несовместим с тем материализмом и рационализмом, которые свойственны как советской, так и капиталистической системе.

Уже на закате Советского Союза номенклатура, представления о которой будут намеренно демонизированы, станет первоочередной целью для атаки со стороны самых различных сил, совершенно по-разному настроенных по отношению к СССР и к коммунистическому движению. Объективно назревшее недовольство бюрократией, окормляемое многочисленными антисоветчиками, переродится в ненависть к социализму, а советская интеллигенция набросится на чёрные волги партийных чиновников как на самую яркую фактическую демонстрацию неравенства, борьба с привилегиями для членов КПСС станет одной из движущих сил перестройки.

Описанные выше примеры, конечно, далеко не полны и заслуживают более подробного и многогранного исследования. Я же использовал их для описания многократно предлагавшихся социализму альтернатив нарастающей бюрократизации, а также в качестве демонстрации того, насколько данный вопрос был актуален на протяжении всей истории СССР. Обсудив же актуальность вопроса и упомянув различные точки зрения по отношению к нему, перейдём непосредственно к рассмотрению его сути.

Главным вопросом, который для продвижения обсуждения следует уяснить, прежде всего, является вопрос о том, «Есть ли бюрократия класс?».

Выше мы выяснили, что в среде европейских «новых левых» принято считать и советский опыт, и опыт европейского реформистского социализма не более чем вариациями на тему государственного капитализма. И, если давно скомпрометировавший себя евросоциализм, действительно является лишь жалкой буржуазной перепевкой на заданную тематику, то огромный пласт советского опыта ни в коем случае нельзя отбрасывать, оголтело заклеймив его, на том лишь основании, что тот не изжил внутри себя окончательно товарные отношения.

Как мы знаем, социализм является лишь незрелой стадией коммунизма, сохраняющим в себе пережитки предыдущей капиталистической формации. Иллюзия (если она и была), что капитализм можно в кратчайшие сроки отменить исключительно волюнтаристским решением, исчезла полностью даже у самых отчаянных утопистов уже к периоду НЭПа. А потому обвинять социалистическое государство в том, что оно не смогло за кратчайший, с точки зрения истории, период полностью изжить формацию, бурно развивающуюся на протяжении последних пяти столетий, — наивность, безусловно, достойная бунтующих студиозусов, но никак не красящая серьёзных левых теоретиков. Социализм, неважно, будь то социализм советский, китайский или любой другой, непременно будет содержать в себе некоторые элементы капиталистических отношений до того момента, пока не перейдёт в фазу полного коммунизма во всемирном масштабе. Вопрос заключается лишь в том, насколько его внутренние прогрессивные моменты самоосвобождения и раскрепощения соотносятся с его внутренними реакционными моментами эксплуатации и жажды первоначального накопления.

Кроме того, как мы знаем, любая общественно-экономическая формация определяется в первую очередь экономическими производственными отношениями, а значит, отношениями классовой борьбы. Однако в Советском Союзе противоречия между трудом и капиталом были сняты вместе с уничтожением буржуазии как класса, а средства производства обобществлены в руках государства.

Так кому же должен был противостоять пролетариат, на практике добившийся своей диктатуры, и отчего же, в итоге, он так легко сдал собственные завоевания?

В любой классовой борьбе двух антагонистов непременно побеждает кто-то третий: феодалы вышли победителями в борьбе рабов и аристократии, а борьба крестьян за своё освобождение от гнёта феодалов закончилась победой «третьего сословия» — буржуа. Вот и в битве труда и капитала достаточно быстро определился главный её бенефициар — бюрократия. Она не является классом в полном смысле этого слова, поскольку не обладает полными правами владения на средства производства, не имеет акций и облигаций и неспособна передавать свои привилегии по наследству. Сами её привилегии при этом являются скорее злоупотреблением, пусть и весьма общепринятыми к концу существования Советского Союза (историю СССР вообще можно изучать исключительно по крупным уголовным делам эпохи). Кроме того, она постоянно вынуждена пополняться из рядов рабочего класса, что долгое время маскировало её обособленность. Но даже на заре советской республики уже появляются термины «совбур», «комчванство», и поговорки в стиле «вышел из рабочего класса и твёрдо решил никогда туда не возвращаться», свидетельствующие о симптомах болезни на самой ранней стадии развития.

Бюрократия в социалистическом государстве была вынуждена скрывать себя как социальное явление, и носила характер социального паразитизма, что делало её положение, по верному выражению Троцкого, «в высшей степени противоречивым, двусмысленным и недостойным, несмотря на полноту власти и дымовую завесу лести». Однако и отказаться от привилегии в виде присвоения в свою пользу огромной доли доходов государства, она не могла, что порождало новый, невиданный доселе социальный антагонизм, уже не между трудом и капиталом, но между трудом и управлением. Из этого следует, что главным желанием этого социального образования было пожизненное и наследуемое закрепление прав на обладание активами и различными привилегиями. Но для этого бюрократия просто обязана была оформить себя в качестве полноценного класса, то есть, помимо присвоения средств производства, также сформировать внутри себя полноценное классовое сознание.

В этом смысле, бюрократия не является классом, но неизбежно стремится образовать класс внутри себя. И те «лучшие люди», упоминаемые Лениным на одиннадцатом съезде, увы, оказались неспособны противостоять «опутывающим революцию обывательщины нитям». Огромные массы, уставшие от внутренних лишений, утомившиеся ждать мировой революции, пали духом, в то время как бюрократия расцветала на останках советской демократии пышным цветом.