Граммофоны в его голове

I.

Год за годом отмерять шагами комнату — развлечение не для слабонервных. Раз, два, три — выбиваю ногами пепел, покрывающий ковер ровным, блёклым саваном. Семь шагов вдоль, три вширь — есть где разгуляться. Вечность не так уж вечна, если коротать её чем — нибудь монотонным. Я курю и считаю шаги, прислушиваясь к успехам и неудачам соседей. Кто-то развелся, у кого-то родился ребенок, кто-то приобрел новый автомобиль, а у кого-то угнали старый. Всё это доходит до меня звуками из-за стены. Смех и плач детей, песни и пьяные споры, первая брачная ночь и первые скандалы молодых, мокрый кашель и звуки сирен. Для меня всегда было загадкой, почему за пределами комнаты кипит жизнь. Как они смогли выбраться из своих комнатушек? Ведь у меня только четыре стены, ковер, усеянный пеплом, да тусклая лампочка без абажура, удавкой свисающая с потолка. Я где-то слышал, что обычно в комнатах бывают двери и окна, но у меня их нет. Дверь… Интересно, что это? Ребята за стенкой, наверное, знают.

Ах, да! У меня еще есть граммофоны. Целая куча граммофонов — примерно два десятка. Большие и маленькие, деревянные и металлические, бесхитростные и украшенные камнями, они валяются грудой вдоль стен, громоздятся один на другом, собирают пыль. Бесят. Забавляют. Мешают ходить. И, время от времени, исполняют свою главную функцию. Обычно это случается, когда меньше всего ожидаешь. Сначала слышится легкое потрескивание — это игла только-только легла на пластинку. После — шипение, около пяти секунд. И, наконец, включается композиция. Иногда это стук молотков, иногда — вой машин, иногда — чьи-то голоса (много голосов: старики, дети, мужчины и женщины — они либо празднуют, либо громко спорят о чем-то, мне незнакомом), в общем, бывает разное. Эти пластинки включаются редко, и орут так, что некуда спрятаться. Но есть и другие. Эти играют тихо-тихо, и почти постоянно. На них четыре голоса — два мужчины, женщина и ребенок, наперебой повторяющие одни и те же фразы. А фраз немного: «Делай, как я говорю — не пожалеешь!» — шепчет женщина; «Ты, конечно, умница, но не вздумай чего-то добиться» — добавляет мужчина. «Не слушай их, живи своим умом» — убеждает второй мужик. «Позли их, сделай всё неправильно!» — ноет ребенок. «Ты всем только мешаешь!» — шепчет женщина. «Есть только один способ справиться — пей!» — вторит мужик. «Не слушай их, у тебя большое будущее!» — возражает второй. «Просри всё! То-то они обломаются!» — хихикает ребенок.

Голоса стихают, накладываются один на другой, сливаясь в нераздельный, мягкий шепот. Все тише, тише, голоса журчат, елеем втекая прямо в уши. И замолкают. Я так привык к ним, к своим граммофонам.

II.

Пару дней назад я услышал странный звук. Как будто кто-то отстукивал мелодию за стеной. Я и раньше слышал подобное — люди забивали в стены гвозди, вешали на них полки и картины, иногда просверливали дырки дрелями, но на этот раз все было по-другому. Словно звук этот, и звуки прошлые были порождениями разных миров. А этот — легкий, четкий, сочный, и, не знаю — живой что ли, предназначался только для меня. Я сразу это почувствовал. Долго не мог понять, что делать. Чего они хотят от меня? Их жизнь кипит: семья, дети, заботы. К чему им стучаться в мою заброшенную келью. Я думал, никто и не знает, что я здесь. Но стук не прекратился, а напротив, стал еще настойчивей. Я подошел к стене, и надолго замер. Наконец решившись, отстучал по кирпичам мелодию какого-то простенького марша, и замер в ожидании. Тотчас грянули граммофоны, заглушив все звуки досягаемой реальности.
Но назавтра стук повторился. Теперь я не стал так опрометчиво отвечать, побоявшись реакции граммофонов. Человек за стеной не сдавался, и отстукивал мне сигналы около получаса. А потом я услышал голос. Мужской голос:

- Эй, чего молчишь? Я слышал твои граммофоны, — я вздрогнул от звучания живого голоса. Он сильно отличался от всего, что я слышал раньше — и от записей на моих пластинках, и от семейной суеты за стеной. Настоящий, не пластмассовый. Голос живого человека:
- Кто вы? 
- Твой сосед. Давай знакомиться. Боже, как я рад слышать тебя!
- Очень приятно. Но я не пойму.… Чему так рады? Вы одиноки? Если не ошибаюсь, ещё вчера вы отчитывали сына за двойки.
- А я слышал, как вы с женой играли на фортепиано в четыре руки, и распевали «Хава Нагила». Это всё граммофоны. Что им верить?
- Откуда вы знаете про мои граммофоны?
- Глупый. Думаешь, один тут такой?
Игла упала на винил. Где-то заплакал ребенок.
- У тебя, похоже, начинается представление, — сказал мужчина, — а значит, и у меня сейчас начнется. Ну, до скорого! Береги себя. Дико рад, что мы познакомились.
- Взаимно. И вы себя, — пробормотал я в недоумении. Заиграло еще два граммофона: женщина, укладывающая ребенка, и тяжелые, мужские шаги по лестнице. Я закурил и упал на кровать. Сердце бешено билось.

III.

Со временем мы стали болтать все чаще. Понемногу, конечно — ведь граммофоны не давали достаточно тишины. Он многое мне рассказывал — вещи, до которых я навряд ли дошел бы своим умом. Оказывается, этого маленького, прекрасного мира, отзвуки которого я так жадно ловил, никогда не существовало. Будто эти чёртовы граммофоны играли не для своих хозяев, а для их наивных, осатаневших от одиночества соседей. И всё так чётко переплетено. Рука, управляющая балаганом, не допускала ни малейшей ошибки:

- Да, ты абсолютно прав, — подтверждал сосед, — есть только один маленький пунктик. Если я всё правильно понял, то система действует не только снаружи, но и внутри. И вот что я думаю. Пластинки, орущие во всю мочь — это ты, каким тебя вижу я. А те, что играют тихо-тихо, и шепчут разными голосами — это ты, каким ты сам себя представляешь. Понимаешь, к чему клоню? Даже сейчас, пока мы болтаем, ты задаешь мне вопросы, которые услышал на грамзаписях когда то давно, а я отвечаю тебе давно заученными тезисами. И тут возникает вопрос — попытка выбраться из системы заложена системой, или нет? Иными словами, когда я рассуждаю обо всём этом, я ли это рассуждаю, или просто пластинки, забитые в память, проигрываются поочередно для твоих ушей. Понимаешь?
- Понимаю. Значит, всё, что я думаю, всё, что говорю — забитые в голову обрывки старых пластинок? А где тогда я?
- Это нам и предстоит выяснить. Есть одна идейка.

Бывало, что мы не могли поговорить по нескольку недель. В такие дни граммофоны будто сходили с ума, днем и ночью изливая на нас страницы чужой, искусственной жизни. Впервые за долгое время я начал прислушиваться к записанному на моих пластинках. А там были целые драмы, объединенные общим сюжетом — сюжетом моей жизни, такой, какой ее знали соседи. Я с удивлением обнаружил, что у меня есть семья — жена и маленький сын. Пластинки всегда играли вовремя: игла ложится на винил, легкий скрип, и вот, не прошло и пяти секунд, как раздается плач ребенка. Включается вторая дорожка: торопливые, но легкие, шаги молодой женщины, её голос, нежно убеждающий малыша не рыдать. Дорожка третья: тяжелая поступь по лестнице, скрип двери, и мой голос: «Ты дома, милая?» Целая мыльная опера. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, курил и слушал, как ссорюсь с женой, как мирюсь с ней, как мы празднуем первый день рождения нашего ребенка, как до утра занимаемся любовью. Слушал, как растет сын, слушал его первые слова. Слушал, как жена приводит мужиков в дом, и то, как застаю их, тоже, естественно, слушал. Слушал, слушал и слушал, а на глаза наворачивались слезы. Хороша была эта жизнь. Со стороны. Но голоса внутри тоже не спали. И становились всё настойчивее. Время сочилось с облупленных стен, а я всё ждал, когда же твари заткнуться, предоставив мне шанс хоть минуту побыть собой. Собой?

- Слушай, — спросил я у соседа в один из таких моментов, — а ты когда нибудь видел двери? Или окна?
- У меня есть.
- Да? И что это?
- Дверь — это такая прямоугольная штука с ручкой. Ты ее открываешь, думаешь, что вот сейчас все кончится, а за ней — кирпичная кладка. Окна — то же самое. Большие прямоугольные хреновины, заклеенные картинками с видами неба, улиц, людей. А на поверку — те же кирпичи. Красные, ободранные. Стоит только разбить стекло, и уткнешься в них.
- Как тебя зовут? — спросил я у него.
- Что за глупый вопрос? Откуда мне знать? Граммофоны зовут меня Эд, но это же не я!
- Да. Не ты. А про какую идею ты говорил накануне?
- Кстати, напомнил. Время уже пришло. Завтра я разобью свои граммофоны, и узнаю, кто я такой.
- А вдруг… никто?
- Значит, буду никем.
- А вдруг умрешь?
- Уж лучше умереть.
- Удачи, — прошептал я, и откатился от стены. Игла тихонько легла на пластинку, и я услышал, свой голос, отчитывающий жену. И чей-то шепот: «Не верь ему. Он очень плохо кончит»

IV.

Завтра настало быстро. То же самое завтра, что было вчера, позавчера, год назад, и ровно тоже завтра, что будет еще через год. Если только шальная пуля не изменит ход этого самодельного колеса сансары. Но она, кого попало, не спасает. 
 Голоса стихли около полудня. Я закурил сигарету, и принялся ждать, сжираемый любопытством. А вдруг — кто его знает, вдруг у него получится? Еще минут через пять из комнаты по соседству донесся шум. Похоже, Эд начал крушить граммофоны. За работу он принялся всерьез — швырял их об стены, топтал ногами, бросал на пол, и всё это время кричал: «Заткнитесь! Заткнитесь же, сволочи! Навсегда заткнитесь!» Я затаил дыхание. И даже голоса, как будто, прислушались к происходящему — не издавали ни звука. Но не прошло и получаса, как все стихло. Стихло настолько, что я мог слышать, как шуршит по полу пепел моих сигарет. 
И вдруг я услышал смех. Он хохотал как помешанный! 
- Тишина! Они молчат! Я победил! Ха-ха! Давай, давай же, круши их к чертям! Они не смогли пробраться нам в голову! Мы — это лишь мы, друг! — на душе стало светло и радостно — впервые за долгие годы. Я крутился по полу и хохотал вместе с ним:
- Поздравляю! Молодец, Эд. Подожди минуту, сейчас присоединюсь к тебе!
- Постой-ка… Я, кажется…, — и снова стихло.

А потом…. Дикий вопль прорезал тишину. Комнату тряхануло чудовищным ударом об стену — такой силы, что лампочка замигала, а половина граммофонов попадало на пол. Снова вопль. Стало жутко. От страха прокусил язык, кровь залила ковер. Сплюнув окровавленный фильтр, я проорал в стену:
- Что с тобой?! — и тишина. Эта мертвая тишина оглушала сильней, чем его вопли. Прошла минута, он завопил:
- Граммофоны! В моей голове!! — и удар. Еще удар. Посыпалась штукатурка. Я орал от ужаса. Мои граммофоны окончательно спятили. Вопли за стеной, и сотни пластинок, орущих во всю мочь, но они были не в силах перебить крик того, который выбивал из головы чужие мысли вместе с кровью и мозгами. Удар. И ещё. И ещё. Свет погас. Я бился в истерике, кричал ему:
- Прекрати!
- Отвалите от меня! Отвалите! Я — не вы! Заткнитесь же, твари!

Он убивал себя до самого вечера. Долго не выходило — видно, здоровенный мужик был. Бился, орал и молил свои граммофоны отпустить его. Но меня не оставляло жуткое чувство, что всё это я уже слышал…
 Около полуночи стихло. Зажёгся свет. Я сидел в углу, и тихонько всхлипывал, полуспятивший. Реальность больно била по рецепторам. А за стеной уже никого.
«Я же говорила — он плохо кончит. Такие всегда плохо кончают». Закурил сигарету. Руки дрожали, как у запойного. Откуда мне знать, как дрожат руки у запойных? Да, слышал как-то из-за стены. Игла упала на винил. Заплакал мой ребёнок.