Орден Тота: Бриз

Фшшш…

Море заглушало крики и принимало дар, укрывая и растворяя в себе до нужных времён. Но уже поднимается волна. Что-то она смоет и очистит, чему-то поможет напитаться и взрасти.

Верен ли выбор? Остаётся лишь перелистывать страницы памяти…

***

Фшшш…

Невдалеке, незримо, потусторонним присутствием прошелестели страницы некой книги. Неопределённое, пока что ещё неопределённое предостережение, от которого повеяло струйками офиологического холодка.

«Сквозняк, да и только», — подумалось, впрочем, Йовану.

В попытке определить исток, он оглядел читальный зал. Первыми попавшие под подозрение (увы, ложное) стеклянные двери входа и кабинетов пропускали и рассеивали свет мерно, без малейшей унимаемой дрожи страха или смешка за едва не вменённое им озорство. То же — и с топологией плакатов подходящей к концу выставки типографического искусства рубежа XIX–XX веков, что висели на стенах, выкрашенных в цвета, прогоняющие всякое уныние. В углах — пёстрых пересечениях плоскостей — ни очевидной трещинки, ни барабанчика или арфы паутинки, ни, собственно, поверженного неизбежностью гравитации сборника выспренней мысли (наконец-то до сознания достучалась «бумажность» звука, ранее оставленная за скобками восприятия). Так откуда же в этот аквариум, чрез ленту окон залитый золотистым светом полудня, ворвалось неуютное течение?

От людей, быть может? Кажется, нет: в массе своей разморённые солнцем и медитативностью самого процесса чтения посетители если и двигались, то в темпе сиесты — иными словами, в большей степени уже походили на новый слой мягкой мебели, нежели на… «Ох, даже додумывать лень», — проморгался Йован, начавший уже и сам было, некнижно говоря, залипать. Выходит, одно только призрачное вторжение на самом деле и запустило в его голове (как ныне представился случай убедиться, оставляющей пространство ветру — к некоторой родителей печали) некие смутные, но поистине аналитические, некогда — многие века и тысячелетия назад — важные для выживания процессы.

Фшшш…

И вновь это веяние, и вновь этот звук — но, по ощущению Йована, в этот раз более материальный. Ну конечно… Теперь он отчётливо видел виновника: судя по знакомому корешку, томик творчества неоднократного номинанта на «нобелевку». Секундочку. Или всё же виновницу? Томик — на стойке, оборудованной вокруг колонны. Но за стойкой — и, соответственно, колонной, кое-что скрывшей от Йована по причине нелицеприятности и занимавшего всё её время груза ответственности, — девушка. Вернее, сейчас она была скорее под стойкой, поскольку нагнулась что-то подобрать — перчатку, вроде бы. Встретившись с Йованом взглядом, девушка улыбнулась, приложила к губам вытянутый указательный палец и подмигнула, будто бы так поспешила восстановить с хрустом надломанную печать тишины.

Йован, разумеется, кратко кивнул в ответ. Что ж, довольно милое создание. «Йован». Коричневые сапожки и перчатки (те самые) на пару тонов светлее волос, уютного серого цвета костюмчик — так подходит глазам. «Йован?» Кашемировый? «ЙОВАН, как она сюда вошла?» Стоп. И правда. Видел ли он её здесь? Здесь, сегодня, среди посетителей, на пуфах или на регистрации? «Если уж в голове засквозило, то могло хотя бы и пыль с песком сдуть с шестерёнок, нет? Ну же, со скрипом — но начинай работать!»

Тем временем вниманием девушки уже завладел кто-то другой. Та, кажется, чему-то обрадовалась и плавно поспешила навстречу… наперерез?

— Андрей Несторович? — донеслось до Йована из стихийно образованной области-росчисти, где остались лишь двое; приблизиться же он не смел. — Прошу, простите, что отвлекаю. Меня зовут Лиора Елисеевна… Нет, просто Лиора. Я отчаянно пыталась найти вас в университетской среде — ах, даже не в альма-матер, — однако мне сообщили, что вы предпочли ей библиотечную.

— Охо-хох, вижу, что вопрос не терпит отлагательств. Да, ныне обретаюсь здесь. Чем могу помочь?

— Андрей Несторович, не стану вас смешить рассказами, как сложно писать диссертацию, тем более-то в наше время…

— Тем более-то в ваше время, да-да.

— Но всё же есть вещи, — с мягким нажимом, — которые остаются с автором текста, в сам текст не переходя или же переходя, но лишь отчасти. Не то, чтобы автор их намеренно укрывал или раздразнивал ими читателя, но…

— Так-так.

— Андрей Несторович, в одной из ваших первых монографий…

— Сложно же будет, — Йован различил в хохотке надрыв.

— …Вы касались поэтико-мифологического сюжета о стекле и проходящих сквозь него солнечных лучах как аллегории Девы Марии и младенца Христа.

— Д-да, имел такую неосторожность. Вы же не из?..

— Ох, нет, я не из браунитов и не из фундаменталистов, вместо сенсации и реакции своим основанием я всё же полагаю академическое знание. Видите ли, тогда вы обстоятельно представили библиографическую и художественную сторону, однако — и это потребовало потревожить вас, за что вновь прошу простить, — оставили вне анализа вопрос географии: миграция от христиан Северной Африки в Северную Европу (и это я ещё могу понять), — но что до остальной континентальной и в особенности Восточной…

— М-да, разговор будет долгим. Предлагаю заглянуть в зал редкой книги…

— Извините, но требуемая редкая книга у меня уже при себе, — остановила, покачав планшет.

— Гм. И в зале мы кому-нибудь можем помешать — или, того хуже, наскучить — узкопрофильной беседой. В таком случае — в переговорную.

«Йован, не можешь выстроить логические цепи, так не стой оцепеневши, употреби хотя бы как приводные!» — и вот его лимбы механистически пришли в движение, и ступал он по коврам и лестнице с грацией марионетки, и поднялся к полупрозрачной перегородке конференц-зала, и, будучи куклой, наблюдал проецируемый на неё театр теней, где разыгрывалась следующая сценка:

— Эдельштайн, — давила, не повышая голоса, одна бледная, массивная клякса на другую.

— Вы что, националист? — делала попытку уклониться та. — Вы меня с кем-то перепутали.

— Где он?

— Мне бы ответить: «Сторож ли я брату своему?» — но вы же поймёте превратно.

— Как и вы понимаете, какую превратность закладываете в эту цитату.

Йован уже собрался было издать первобытный — на худой конец такой, на худой конец такой — рёв-предупреждение, как его горла коснулось лезвие — и вскрывают им, на то похоже, отнюдь не письма.

— Тсс. Тебе не говорили? В библиотеке… должна быть… тишина. — О, этот голос прямо в ухо: тихий и нежный шёпот, достойный лучших ASMR-роликов, словно впрыскивающий дофамин («вновь без особых преград, да, Йован?»), поднимающий волны — нет, штормы и бури! — мурашек. Однако, в тот момент Йован всё же был способен осознать, что встающие дыбом волосы — результат отнюдь не приятного возбуждения.

И вновь кукольные движения — на этот раз под угрозой рассечения некоторых жизненно важных ниточек и в сторону стеклянных кулис, где продолжалось представление:

— Андрей Несторович, — играла с определённо отнятыми очками массивная клякса, ставшая рослым бородатым мужчиной во флисовом жилете поверх водолазки. — Я ведь сейчас оправку-то сниму, сточу краешек стекла и обагрю эту комнату… — тут он соизволил заметить новых участников постановки. — А впрочем, я передумал. О, нет, намерение то же, вот только… Ха, надо же.

Пальцем, будто в считалке, он поводил от одного «актёра» к другому, постучал очками под носом, в смешке обнажил клык и наконец продолжил:

— Бриз-старший и, осмелюсь предположить, Бриз-младший. Как интересно, как сподручно. Андрей Несторович, вы же всё понимаете — кто, как не вы? Эдельштайн — на сына. Да-да, такой вот профессиональный библиотекарский риск. Но не столь и внезапный для такого незаурядного библиотекаря вроде вас. Ваше пассивное сопротивление уже стоило вам Ивонны. Неужели вы желаете разыграть с сыном эпизод про Исаака? Как вы хотите, чтобы он, согласно значению того имени, смеялся: юно и нервно на алтаре из «Икеи» сейчас или счастливо в спокойной старости?

В торжестве и как бы оставляя адресата сообщения наедине с мыслями, хозяин положения отвернулся и раскинул руки, позволяя очкам побликовать светом от ламп. В этой и без того сложной задаче нескольких тел Йовану интуитивно показалось, что вот она, именно его точка бифуркации, от которой зависит будущее состояние системы. Искра в мозгу импульсом подпалила нервы и заставила мышцы что-то вспомнить из основ ближнего боя: толчок, уход вниз и вбок, выбитая из рук сталь, в глазах туман, стойка, удар в пустоту («а?») — и упёртая в шейные позвонки леденящая окружность, притушившая внутренний фитиль Йована.

— Как видите, упадничество молодого поколения переоценено. Оно готово отстаивать…

Что? — вопросительно вскинул руки бородач. — Вот что? Это ваше молодое поколение в количестве одной штуки хотя бы знает, что якобы защищает? Вас? Сколь эгоистичный ход с вашей стороны, ещё и втёмную его играть заставляете.

— Я слышала, — вновь полуинтимно, вкрадчиво, будто преимущественно ему внушал голос позади Йована, — что толстой книжкой можно укрыться от клинка и пули. Не дорожите своей жизнью, так задумайтесь, у многих ли — если вообще у кого-то, — там, внизу, в руках издания достаточной толщины, чтобы защититься не только от тягот судьбы и дум, но и от кусочка свинца? Вы уверены, что Ордену нужно столь громкое послание?

— И от глянцевых обложек в такой день польза: можно ослепить нападающего.

— О, он умеет разговаривать. Ну же, скажи своему родителю три главных слова.

— Папа, что?..

— Э-это два, но так и быть, для дебюта сойдёт. У многих отцов и детей получается куда хуже.

— Тем не менее, лучше мысль и не выразить. Ну, может, разве что: «Папа, почему?..» А, впрочем, не буду придавать утверждениям вопросительную форму, и без того понятно: уловка удалась. Бриз-младший, у меня для тебя скверные новости: за очёчками Бриз-старший следит пристальнее, чем за тобой.

— Это… Эдельштайн? В комедии пора ставить точку?

— О, милая моя, всё чуть сложнее, да и я бы уже понял это сенсорно. Его можно найти в библиотеке, но не каждая библиотека содержит его. Однако подумай, что роднит все библиотеки, все матенадараны и храмины, что служит основой их существования? М?

— В смысле, помимо книг? Мм…

— Андрей Несторович, не подскажете даме? Не выскажете вслух? Не хотите ничему научить сына? Тогда позвольте мне. Каталоги, индексы и сиглы. Если это применимо к книгам, то, очевидно, и к кристаллам. Только указатели нужны другие. Всё зависит, ха, от точки зрения, от оптики исследования.

— Недоступной вам, — с каким-то странным спокойствием выдал Бриз-старший.

— Как я и говорил, всё дело в указателях. Возможно, понадобится больше одного, но это не проблема: как очки выступят одним, так ваш сын — другим. А теперь — в хранилище. И по пути постарайтесь вспомнить необычайно верное замечание моей юной коллеги.

Группка ступала аккуратно, но в темпе, не дающем времени обдумывать лишние, «вредные» шаги. Два поколения Бризов, когда была возможность, выразительно переглядывались, однако посторонний вряд ли смог бы собрать цельную картину из того калейдоскопа, что сверкал в зрачках, или цельную партитуру из той гаммы едва ли не дирижёрских жестов, какими изгибались брови. И, должно быть, мало что тогда понял и сам Йован; Бриз-отец, однако, знаков огорчения не подал. «Или это ты их не распознал, а, Йован?»

В хранилище создавалось полное впечатление, что захватчики контролируют ситуацию — но не мог же отец не припасти ничего напоследок? В крайнем случае, это понятно, хотя бы можно разбить те чёртовы очки-указатели… К чему? Этого Йован так прояснить для себя и не смог. Эдельштайн какой-то, непонятные кристаллы — да что вообще?.. А если это уникальный, а не универсальный указатель, то как вновь отыскать искомое тем, кто не ведает, где то находится? Что, если указатель и вправду единственная связующая ниточка — столь хрупкий инструмент коммуникации для столь труднопознаваемого чего-то.

— Знаете, Андрей Несторович, я по дороге немного поразмыслил и пришёл к выводу, что зря обвинил вас в эгоистичности так, будто пристыдил за несвойственный вам акт в ожидании осознания вами ошибки и возвращения к типичному паттерну поведения. Нет, нет и ещё раз нет: это — в вашей привычке и вашем характере. Как мы вас нашли, а затем ещё раз годы спустя? Потому что вам, культурологу, отчего-то вдруг захотелось написать труд о кристаллах. Недальновидно так подставили под удар соратников, создав триггер. Время от времени вы вновь касались этой темы, хотя у меня было подозрение, что это — попытка установить утерянный контакт с Орденом или уверить их в собственной лояльности; но, возможно, дело не в нём. Сегодня — не стали отпираться, не отказали и моей спутнице. А незадолго до того — во всей красе представили ещё одну тему, столь же драгоценную для вас. В то же время осознаю я и истоки этого эгоизма, этой пестуемой тяги к удержанию — что Орден без неё? И поэтому я обращаюсь… к вам. Да, к вам, молодой человек. Я верю: вы эту тягу унаследовали, но, поскольку всей (и вообще какой-либо) полнотой информации не обладаете, то станете её жадно впитывать, что составляет первую часть процесса; живой пример второй части, — указали очки на отца, — перед вами.

Йован обернулся и ожидал каких-нибудь если не инструкций, то хотя бы намёков, однако встретил лишь открытый, ровный, одобрительный кивок. Если это была инициация, то шла она по какому-то ну очень запасному и укороченному ритуалу. Поднесённые на ладони очки Йован принял, как если бы то была ампула с опасным, нестабильным, а то и вовсе запретным веществом.

— Итак, сузим круг поиска. Есть две темы. Первая — кристаллы. Вторая, подскажу вам, не так давно привлекла к библиотеке внимание и новых читателей.

Йован понял, о чём речь, и двинулся к стеллажу с ещё не прибранными, кое-как разложенными материалами выставки, съехавшими из читательских залов. То, что он вытворял, остальным присутствующим, должно быть, напомнило о мартышке из известной басни. Наконец, он заметил в линзах странную поляризацию, когда исследовал очередную графическую работу, перемены в его лице не остались незамеченными.

— Беренс. Плакат для колонии художников в Дармштадте, — напомнила о себе Лиора. — Красиво, но как…

— Но — «что», внимательная моя. Во-первых, Беренс был не только архитектором и первым промдизайнером, он, помимо прочего, создал и несколько шрифтовых работ, что оправдывает его включение. Во-вторых, мы вновь в ситуации «смотришь, но не видишь». Что-о там у женщины в руках и под ногами?

— Эдельштайн. Гм, не понимаю… Так откровенно подсказать, что искать надо где-то на Матильденхёэ? Не помню, впрочем, чтобы там была библиотека.

— А там ничего и нет. Верно ведь говорю, Бриз-старший? О, заодно благодарю, что вы не предпринимаете ничего такого, лишь тихо позволяете юности получать новый опыт. Нам важно другое. Бриз-младший, будьте любезны пройтись по документу внимательней.

Йован вглядывался в лист и с великим трудом и напряжением начал различать вспыхивающие то тут, то там буквы. Буквы складывались слова. А затем — в адрес. Как, на то похоже, и его губы с языком — в соответствующие звукам положения. Не то, чтобы он это осознавал, но по прошествии времени в подтверждение мог бы привести тот факт, что, едва добравшись до последнего знака, почувствовал в затылке боль, а в глазах — помутнение и потемнение.

***

Очнулся Йован от того, что кто-то мерно толкал его в плечо. Вернее, что-то. Ещё вернее, толкал он себя сам — о стенку. Стенку вагона. «Вагона?» А в такт этим толчкам аккомпанировала ложка в гранёном стакане. «Вагон. СВ». В язычок колокола ложку превращала знакомая рука.

— Пытаюсь понять, Бриз-младший, насколько тяжело мне с тобой будет без батеньки. Ты был (позволь мне обращение на «ты» — мы столько пережили), прямо говоря, весьма молчалив, хотя немногие оброненные фразы, признаюсь, несколько пугали. Мне нужно что-то знать о том, как с тобой?..

— Нет. Нас трое?

— А, это в природе твоего отца: сначала помаячить, навлекая опасность, а затем каракатицей напустить чернил. Не исключаю, что позже он нас навестит. Или же сделает всё, чтобы мы не встретились — с ним или с тем, что он отправился (если отправился) защищать. Но об этом позже, а сейчас… да, спасибо, — смочив губы и причмокнув, отвлёкся Безымянный Бородач на поданный Лиорой — на вид поникшей — наборчик инструментов в раскрытом пенале. Среди прочего там были два скальпеля странных материалов и формы. Любопытство Йована не осталось незамеченным.

— Серебро-ниелло и обсидиан, это тебе сейчас не столь важно знать, сам увидишь. Начнём с конца.

«А он из любителей собственного голоса. Жаль, что не внутреннего диалога».

— Итак, предыдущий акт закончился для тебя своего рода… Эм, любознательная моя, как это сейчас называют?

— Клиффхэнгер.

— Клиффхэнгером, точно, спасибо. Надеюсь, ты помнишь, что тебе удалось считать с плаката некий адрес? И как выглядел сам плакат? И что он каким-то образом связан с Беренсом? Сочту это покачивание головы не за поездную тряску, а за подтверждение. Так вот, на следующий год после создания этого плаката и, соответственно, после того, как отгремели рекламные мероприятия по той колонии, Беренс представил публике результат по иному заказу — и вновь вопрос касался статуса и престижа: немецкий павильон на Выставке декоративного искусства в Турине. Поисковики тебе в помощь по дополнительной информации, нас интересует то, как был выполнен этот вавильон… Ха, «вавильон» — вот оговорочка! Не смешно? Ничего, как поднакопишь знания — вспомнишь и оценишь.

Тем временем он заканчивал протирать инструменты и теперь укладывал их на исписанный разными почерками и пишущими приборами — векáми, не меньше! — лист пергамента, а Йован оценивал, можно ли тайком взять со стола хоть что-то твёрдое себе в помощь — ту же ложку из стакана; ложкой можно учинить страшные вещи. «Можно. Чего не делаешь?» Облизнувшись, Безымянный продолжил.

— Зал был подобен мрачной пещере, в чьей мнимой сырости только и родятся колонны, нервюры, консоли, аркбутаны и контрфорсы леденеющей готики, под которыми служили мессу две крылатые фигуры. Впрочем, на деле всё было скромнее и не таким пугающим. В том числе и потому, что — это важно, Бриз-младший! — свод помещения Беренс завершал не многословным, выносящим приговор эпохе сгустком тьмы. Нет-нет, он дал место надежде: в центр помещения позволил изливаться солнечному свету, и свет тот набирался красок и сил, проникая в мир павильона через витраж вверху свода.

— Сиятельный кристалл…

— О! Ты начинаешь соображать! — хлопок и потирание рук в явном предвкушении. — Да, Беренс эту тему пронёс сквозь годы, найдя для неё множество воплощений. А заразился ей — от одной и книг (как, пощипывая, транслитерирует фамилию автора один кислящий персонаж) Ниетже.

— «Заразился» — чрезвычайно точный глагол. Многие печали миру и отдельным людям принесли его неверные переводы и незрелое увлечение.

— «Зачем так твёрд! — сказал однажды древесный уголь алмазу. — Разве мы не близкие родственники?» — продекламирована строка было с жестом, перетёкшем в погружение руки в тёмную шахту пиджачного кармана и возвращение её на свет с неким свёрточком — также исписанным, и теперь один палимпсест пластом укладывался на другой. — Ближе к делу. По прочитанному тобой адресу (а это на границе земель, отмечу) мы обнаружили на старых картах и свежих спутниковых снимках, не побоюсь данного слова, обскурное здание авторства Беренса. К нему и направляемся. И что-о же это?

— Откуда вам известно, что кристалл на месте или что там вы не найдёте очередной указатель? Указатель есть указатель есть указатель есть указатель…

— Да-да-да, уроборос индексов, но в этой, такой таинственной, что-то не может не быть, ведь — какова ирония! — ни сам Беренс, ни начинавшие у него и ассистировавшие ему (вероятно, известные тебе) Ле Корбюзье, Гропиус, Мейер и Мис наш ван дер Роэ отчего-то не стремились возводить публичные библиотеки. На всех упомянутых три проекта еле наберётся.

— Отчего же так?

— Быть может, переносили формы и функции кристаллов на формы и функции архитектуры, не видели нужды запирать знание и наращивать вокруг него кокон-раковину, но понимали, что оно должно быть доступно, на виду и работать, подобно машине? Корбюзье же так и относился к домам и их содержимому — как к машинам для жилья. Или вот Черчилль: «Мы создаём наши дома, затем они создают нас». Ох, много гипотез и тезисов наберётся, оставим на потом, да ты и сам из работ отца, если брал на себя труд ознакомиться с его наследием, не мог не почерпнуть хотя бы парочку.

Затянувшаяся пауза.

— Такт или тактика? — побарабанил по столу Безымянный и кончиками подрагивающих пальцев принялся разворачивать свёрток. — Юноша отчего-то не спрашивает, чем же ценны кристаллы и какова их природа. Отчасти красивый ответ можно найти и в поэтическом ключе, близком твоему отцу. Как некогда исландский шпат направлял викингов к сокровищам материальным, так и эти кристаллы отправляют нас в сокровищницу знаний.

Взору открылся слиток, испускающий слабое (испуганное?) голубое с золотым отливом свечение. И сейчас над ним нависали те скальпели.

— «Все созидающие именно тверды. И блаженством должно казаться вам налагать вашу руку на тысячелетия, как на воск…» Век назад Вернадский нащупал конструкт ноосферы — разумного океана, порождаемого сознанием человека. Но отсюда не следует, что человек — всё человечество — контролирует своё детище. Да и «своё» ли оно — в таком-то случае? И подобно любому океану, этому свойственны уход за горизонт, безграничность, перетекание и течения, но также — и жизнь. В толще ноосферы зародились могучие существа — киты, кашалоты и левиафаны. Мы ещё не слышим их песни лишь потому, что человечество и по сию пору не обладает должной геологической и даже космической силой — одно из положений Владимира Ивановича. Быть может, оно и к лучшему: услышав их, выдержим ли? Молчат ли те создания, сознавая это?

Йован не только не видел, но и ощущал искры, что безжалостно и методично высекали инструменты, скребущие поверхность кристалла. По форме граней, сколам и, пожалуй, шрамам он понял, что над этим кристаллом измываются не первый день.

— Лазурная ворвань, аквамариновая амбра — вот что такое кристаллы. А что мы делаем с ворванью? Как мы потребляем амбру? А впрочем, важнее глагол: потребляем. Однажды мы найдём и пастбища тех левиафанов, и ноосферный Вади-аль-Хитан, но пока что…

Жадно и шумно втянув воздух сквозь оскал, Безымянный кисточкой сгрёб добытый порошок на ложечку, ложечку укрепил над чашей, под чашей зажёг горелку и тоненькой струйкой стал проливать порошок поглощающей свет жидкостью из шприца, после чего вновь наполнил его полученной жижей и подал Лиоре. С некоторым колебанием она всё же придвинулась к Безымянному и ввела ему дозу в район полулунной складки. Проморгавшись, он накрыл своей ладонью её руку, дав понять, что возьмёт на себя заботы по уборке инструментов.

— «А если ваша твёрдость не хочет сверкать и резать, и рассекать, — как можете вы когда-нибудь вместе со мною созидать?» Орден, коего твой отец адепт, считает, что кристаллы, по умолчанию разбросанные по миру, но в случае крайней нужды собранные вместе, суть второй шанс человечества, аварийный генератор для его «перезапуска», поскольку представляют всю совокупность знаний — вероятно, также и тех, которым ещё только предстоит оформиться чёткими и ясными мыслями. И, видите ли, поэтому-то их ну никак нельзя предъявить оберегаемому человечеству сейчас! Только конденсировать ради сомнительного в своём пафосе дня — в наш-то нетократичный век. Сказочная логика. Укрепились в своих библиотеках-корпорациях, как будто вокруг Новое Средневековье… Ой, ну и Борхес с ними. Да и что вообще считать знанием? Ещё и таким, что пригодно для «складирования»? Научное? Житейское? М? Эпистема? Сухие, идеализированные «факты»? Но очищены ли «верные» от «токсичных»? Ещё что?

— «Зачем так много отрицания, отречения в сердце вашем?»

— Хорошо, хорошо, тебе тоже знакома эта игра. Но мог бы задать данный вопрос и папаше. Я же скажу: «О братья мои, когда я велел вам разбить добрых и скрижали добрых, — тогда впервые пустил я человека плыть по его открытому морю». Если человечество оступится — это тоже шаг. Ему не нужна подстраховка, это — развитие. Не выживет оно — пробьётся нечто иное. А-а-а теперь пр-рочь, прочь из моего купе, в нём едва хватает места для моей головы…

И незамедлительно забился в конвульсиях, на которые Лиора предпочла не смотреть, поспешно выдворяя и пленника. «Или всё же кто ты, Бриз-младший?»

— Ты же понимаешь, что быть с ним, — завёл разговор Йован в их купе, — примерно то же, что помогать Герингу?

— Ах, я ждала. Какая ж беседа без reductio ad Nazium? Но он мой учитель и не одиночка. Стоящие за ним люди… Не скажу, что однозначно правы, но понимают: однозначной правды нет. Как и однозначного применения кристаллам.

— Уж вижу.

— Лучшему охотнику могут позволить и снюхнуть кристалл-другой, если это помогает работать.

— Ага.

— Знаешь, я тоже кое-что вижу. Открой глаза и ты. Библиотеки превращаются в дурацкие контактные зоопарки. Мещанское развлечение на основе нежелания принимать ответственность. Больше скажу: я и за время учёбы ни разу не оформляла читательский билет. Подписку на электроиздания — да. Но не думаю, что там водятся кристаллы.

— Как знать.

— О, ты теперь опытный тотианец? Слушай, вот соединят кристаллы — и что увидят человечество и Орден? Уверен, что не зеркало, выпячивающее и высмеивающее пороки, но Бифрёст — мост в иные миры?

— Уверен только, что для вас это не более чем камни макадама на том же мосту, а не он сам, и вы втаптываете знание в грязь, крошите его в пыль и прах, каковы и вы сами для знания; налёт предупреждения, пример необходимости ментальной гигиены.

На обращённом к нему в три четверти лице поджались веки и губки.

— Ещё претензии, мадмуазель?

— Твоя причёска.

— С ней-то что?

— Этот проборчик… напоминает открытую, на четверть прочитанную книгу. Избавься от него. И — спокойной ночи. Ведь если нет… — явила она опасный металлический блеск в руке.

***

Не то чтобы ночь была спокойной, но и думать Йовану ничего не мешало. Убежать, наверное, тоже, но он понимал, что должен добраться до кристалла, и вряд ли у него получится проделать путь быстрее, чем в компании этих двоих.

Перед отбоем он уговорил Лиору показать снимки их пункта назначения. И действительно: на границе земель — государственных и материковых. Больше архитектурный каприз наподобие Ласточкиного гнезда или удалённая обитель вроде Сакра-ди-Сан-Мишель, что наперекор стихии устроили у самого обрыва, на самом краю горделиво вздымающейся суши, чем общедоступная библиотека: ближайшее селение с признаками жизни не оправдывает своё прилагательное. Но, как показалось Йовану, это место пережило эпизод тектонической драмы. Остовы и абрисы построек, что были различимы и ещё не поделены окончательно меж собой почвой и ветрами, разбегались от библиотеки полукругом, а некоторые завершались, если продолжить линии, в воздухе; стало быть, скала, на которой покоится библиотека, частично обвалилась, утянув за собой половину городка и, вероятно, имение владельца. Так и затерялась в истории — до определённого дня.

— Да, если и вовсе не предопределённого. Но тут как карта ляжет.

Йован вздрогнул. В лунном свете материализовалась тёмная клювастая фигура, вальяжно облокотившаяся о столик.

— Вы пришли искоренить чуму? Как нельзя кстати.

— Не совсем.

— Кто вы?

— Тот… Тот, кто поможет тебе, чтобы ты помог себе сам и миру. Не беспокойся, она не прознает.

— Что значит потеря кристалла?

— Резкий переход, однако. Многое и мало что. В каждом содержится полная информация о какой-то сфере знания, но ведь и фрактальный принцип, а также явления кристаллографии никто не отменял — да и вряд ли возможно у тех сфер провести чёткие дизъюнктивные границы.

— За исключением математики.

— Ну, эта у нас особенная, да. Суть в ином. Ты ищешь варианты, перебираешь радикальные — но к чему подобная грубость, если можно удивить? У адепта Ордена всегда есть козырь в рукаве. Иногда не столь метафорически. Проверь.

— Он… он и правда здесь, — выудил Йован сложенный втрое листок. — Всегда был. Так ведь?

— Всему своё время. К примеру, ближайшая пара минут — этому посланию.

«Сын, ситуация абсурдна и сумбурна, но ожидаема. Не потому я хотел видеть тебя практикантом вверенной мне библиотеки. Не только потому. Ты поймёшь. Всегда понимал больше, чем говорил. Нашей породе к лицу сдержанность. Я не оставил тебя, но ты должен пройти — уже проходишь, пройдёшь! — испытание скверной. Время поджимает. Но скоро взорвётся пружиной. Мы оберегаем кристаллы, но не тюремщики им; библиотеки — их естественная среда обитания и роста, но и вне её они выживут. Допустимо довериться силам древнее, величественнее, непостижимее нас — пока что — лишь субъектов ускользающей власти».

«Море бушует: всё в море».