Орден Тота: Каждый охотник желает знать, где скрыт фолиант

С яростью выбрасываемый дымовыми трубами пар врывался в бескрайнюю плотную орду снега, а та — всё наседала, стремилась окружить и остудить пыл противника. Или: он могучим белым китом восставал и пытался поглотить либо сокрушить её, а она — не бросала попыток пропороть его армадой ощетинившихся вельботов о шести гарпунах. И всё лишь затем, чтобы безвестно, так и застыв в вечной борьбе без победителей, кануть во тьме, как только свет окон мчащегося поезда, повинного во вторжении, переставал освещать наскучивший участок сражения и озарял следующий, а за ним другой, ещё и ещё, сливаясь в безжалостный бег безразличной к цвету зернистой кинохроники.

В тёплых же кишках стального монстра, в унимающих перистальтику и дрожь путей бессемеровских вагонах, в янтарной смоле ламп, наконец, в напряжённом ожидании застыли пассажиры.

— Постарайтесь дышать ровно, — упражнялся он в позабытом искусстве светского дзики-сибари.

— И так приходится, — с кукольной осанкой сидела она, — иначе корсет треснет.

— Самообладание и уверенность в собственных силах? — пересел он на свою кушетку. — Это хорошо.

— Но издержки всё равно могли быть… — привыкала она к новой грации в фарфоровом вечернем «пикоковском» пластье на обвязках, — не такими.

— По прибытии не забудьте отметить это в гостевой книге. А ещё лучше — и в книге претензий по возвращении.

— Боюсь, во всём нашем собрании завести подобную не удосужились.

— Как и подыскать другое время для, гм, визита.

— Нельзя более накапливать риски. Близорукость — и метафорическая, и буквальная — и так дорого обошлась Ордену.

— Впрочем, в такую метель она может обернуться преимуществом.

— Вы всё пытаетесь ободрить…

— Потому что вы для меня тоже риск. Прошу извинить за прямоту. Я по-прежнему считаю вашу — вне всяких сомнений приятную — компанию избыточной. Почему вы не желаете дать более чёткие инструкции?

— Вы — проводник.

— Н-не только.

— Да. Но есть вещи, которые я должна увидеть своими глазами… Или не вещи…

— Соответственно, есть вещи — или не вещи, — о которых я услышать не должен. Надеюсь, вы понимаете, что это может помешать мне помочь вам?

— Мы и сами пока не уверены, с чем придётся встретиться.

— Но задание было вполне определённым: выкрасть инкрустацию гримуара. Мне ведь для спокойствия нужно ещё хотя бы одно слово. Хотя бы одно — но определяющее. Понимаете?

— У меня нет для вас ответа. Если на месте не удастся выработать план действий, мы отступим. Уйдём, быть может, и с пустыми руками, но определённо не с пустой головой.

— Лишь бы при этом она естественным образом соединялась с родной шеей, а та — переходила в столь же привычные плечи.

— Устроитель — человек влиятельный и неординарный…

— Да уж, настолько, что для тематического вечера и транспорт подобрал, гм, тематический.

— …Но и вы славитесь импровизацией. И ваш потенциал уже щедро оценён.

— А я вот начинаю задумываться над вопросом свободы воли. Почему я до сих пор здесь? Почему согласился? «Украсть инкрустацию» — это случайная аллитерация или нечто из области нейролингвистики?

— Если вам нужно подобное оправдание.

— Вот! — вывел он на запястный экранчик и проиграл заново последние несколько секунд. — Закрепите в памяти это мимическое выражение. Да, да. И об уголке рта не забывайте, ух-ху. И при случае обороняйтесь рапирой сарказма.

— Никаких инъекций вирботов и электростимуляции?

— Не хочу лишний раз привлекать внимание хозяев, — обвёл он рукой пульмановскую роскошь вагона, давая понять, что игра началась ещё несколько часов назад, на перроне. Хотя, конечно же, благодаря некоторым его приготовлениям этот разговор останется конфиденциальным — акустическим белым шумом, мало отличимым от того визуального, что заполнял собой всё снаружи. — Да и к чему вам ещё большие, гм, «издержки»?

Приглашающий к тишине псевдориторический вопрос. Краткая передышка посреди машинерии натиска. Возможно, — слишком краткая: на окно спроецировали скрытый во мраке абрис шедевра адхокитектуры — витамеханического особняка. Ему этих сведений о пункте назначения показалось недостаточно, а потому поверх был натянут ещё один слой дополненной реальности, что было не столько незаконно, сколько неэтично, однако неизвестных переменных и без того хватало, так что, возрази кто посторонний, суждения о красоте или уродстве уравнения ввиду его действий не нашли бы достойной аргументации.

— Это что, совы? — пыталась разглядеть она контуры, непрестанно меняющие геометрию.

— Не то, чем кажутся. Проверенная модель, злая. Но с изменениями… Да, точно, они подстраиваются под не-такой-уж-и-хаос снегопада. Тайная лавина, готовая смести что угодно.

— Но вы ведь их наблюдаете?

— Считайте, знак уважения и демонстрация силы.

— Достойному противнику? «Сбережём друг другу время и нервы, а над менее сообразительными можно и поглумиться»?

— Верно. Дрон придётся оставить здесь, пусть хотя бы за вещами приглядывает — адиабатарейки отрабатывает. Что ж, пора, сцена нас ждёт.

Поезд с драконьим шипением остановился, и пассажиры уже готовы были его покинуть — вот только первых же из них, неосмотрительных, едва не сразил инфаркт: двери вагонов распахнулись в пустоту. Да, там, метрах в ста был особняк, но горизонтального и вертикального гигантов разделяла пропасть — бескрайняя, неизвестной глубины. Когда волна смятения стала убывать, пошли первые смешки — сперва глупые, сочащиеся социальной смазкой, но затем — полные слёз и страха: с бордовой подсветкой бездна разродилась подвижными мостиками из смолянистых на вид углеродных рук. Каждый пассажир ступал на кисти, перед ним появлялась ещё пара, но как только он переходил на них — предыдущие опускались.

И ведь все эти люди страстно желали попасть на приём, побыть частью смешеньедейства.

Последняя группа гостей наконец перебралась, и двери особняка, словно свитые из множества пульсирующих жил, во взмахе крыльев отворились с томным звуком. Люди, продрогшие от холода, отчего-то всё же не решались войти, и «дверям» с липким недовольством пришлось разделиться на щупальца и ими подгонять уже порядком ошарашенную публику, для одних становясь кнутом и лассо, для вторых — поручнем, для третьих — просящей милость ладонью, для прочих — обнимающей за плечо и похлопывающей рукой.

Внутри, в помноженных на Эшера интерьерах закручивались и разворачивались, многократно множась, повторяясь, мутируя, переливаясь и переворачиваясь гранями, сюжеты Босха и Брейгеля. До чего же старый добрый Burning Man прост, логичен и последователен в сравнении с этим.

Он знал, что всё это лишь шелуха, от которой нужно ускользать по касательной, а не пытаться расколупывать слой за слоем лишь для того, чтобы часы спустя обнаружить себя в безумии раздирающим собственное лицо. Но у него был ориентир.

Она, не привычная к подобному обществу, была смущена, но вместе с тем и удовлетворена взглядами, которыми её сопровождала нёсшаяся в урагане танца бальная зала — второй круг этого ада — и, на то похоже, оценивала как равную. Всё же он знал своё дело, накладывая ей на губы печать диодной нитью, превращающую милый ротик в прудик с золотыми нанорыбками-глайдерами, и превращая волосы в ртутный водопад. И только слёз не мог — не хотел? — он скрыть. Слёз, что проступили при взгляде на украшавшие одну из площадок парадной лестницы песочные часы, в которых на вечное падение был обречён искрящийся голубой порошок — его ориентир.

— Ещё можно восстановить, ещё можно залечить, если…

— Если хотим на этом и остановиться, — не понял кое-что он, но фраза представилась несомненно верной.

— Да, вы правы.

Горечь слезы, коснувшаяся губ, убила несколько рыбок-глайдеров.

— О-о! — подплыл к ним тонкий тремольный голосок. — О, как я вас понимаю! Мало что в нашем мире осталось столь чистым и столь же чистые эмоции способно вызвать! Р-разве что, — отступил, очевидно, конферансье, на десяток шагов — это не Фруттиллюзионист!

Подвесные конструкции явили torta ex machina. Хотя, надо отметить, так себе торт — в виде консервной банки, из которой выпрыснул субчик в плодовом костюме. Жиденькая пародия на Вертумна. Впрочем, вокруг мгновенно собралось скалившееся и слюноточившее стадо, внимавшее фокусам, собранным в приключенческую историю гендер-бендер Персика-имперсика. Вот Персик воплотился в обычного щекастого ребёнка. Вот Персик в чёрной маске. Вот Персик в личинах известных некогда актёров Дж. Л. и Б. А. А вот и Хичкок — Ринго Старр. Раз — и уже попка корги.

Удачным образом скапливавшиеся и перетекавшие массы подсказали ему карту течений и приобнажили то, что ведомо лишь лоцманам раутов, в частности шиверы обслуги и — это же интереснее — дверку-утёс, упрямо не желавшую меняться сообразно окружению. Знание о её существовании не подлежало сомнению. Определённо и подлинно портал в иной мир — также подлинный. Где ещё быть гримуару? Она уловила направление его мысли.

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — подвалил он к гарсону в дрейфе и клонировал синапс-частотный идентификатор. — Ай, да шучу, кому она нужна? Энотека в какой стороне? Там? Мерси, мон ами, я — к ма шери.

И быстро-быстро с ней туда, в неведомое.

Они обнаружили себя на своего рода эмпорах, сбоку и на возвышении от основного объёма — нефа? Иначе как храмом знаний это место определить было невозможно: роспись и фрески, имитирующие церковные, а также стеллажи: волны, рифы, ущелья и кряжи книг. Однако, ничего из этого, как ему дали понять, не представляет для них интереса. По стенам, оплетая полки, струились причудливые бирюзовые узоры, насчёт которых она собиралась уже что-то сказать, однако в этот момент откуда-то снизу, будто бы с резко взятым повышением интонации грохнуло:

— А вот, судари и сударыни, извольте видеть кристалл, содержащий все знания человечества о сыре! Да-да! Вне всяких сомнений необходимый будущим поколениям в интересных временах. Увы, технологии производства топчутся на месте, а писатели всё ещё обходят стороной, а то и вовсе отказываются продуцировать истории о сырах и сыроделии. Не то что интерес к вину. Ах, вот вам и комплементарность благ в экономике знаний!

— И не говорите, с мылом — без иронии небесполезная штука — тоже всё не ахти после всплеска девяносто шестого года.

Она, что-то для себя твёрдо определив, уже порывалась неизвестно как спуститься, но он, спокойно вытерпев буйство резкой жестикуляции, удержал её и аккуратно перебрал ногтём по чешуйкам пластья, а также дал понять, что пришло время использовать наряд н-не вполне по назначению, прикрыв себе отход. Без подробностей — по очевидным причинам. Пока они разбирались в сложной системе креплений и связок, внизу всё те же продолжали:

— …Или вот, редчайший в своей невозможности шарообразный, вогнутый в каждой точке кристалл. Тот самый, что ошибочно принимают за философский камень, хотя по сути каждый кристалл есть либо он, либо его ипостась. Впрочем, ещё слишком рано пытаться понять его содержание… Или же поздно, слишком поздно.

— Позвольте, а это что же столь неказистое?

— А! Отдаю должное вашей наблюдательности, притом весьма своевременной. Это, уважаемые инвесторы, траченный древоточцами кристалл знаний о древесине, «благодаря» которому мы так никогда и не узнаем, что же было деревом гофер. От нового Потопа, хе, придётся спасаться как-то иначе. Именно этот кристалл — один из первых в коллекции — подвигнул меня основать это место и в его стенах запустить проект, невозможный без вашей финансовой и материальной поддержки. Я благодарен вам всем… И не в меньшей степени тем, кто отыскал путь, не поддавшись соблазнам, а я бы даже сказал, хо, оказавшись выше них. Не стесняйтесь, гости незваные да негаданные, не нам и не вам пребывать во тьме.

— Вы не Гэтсби, — впервые за последние часы легко, подпружинивая, вышагнула она из теней.

— Нет, — приглашал он её подойти ближе через облачко нервных, но кротких звуков, издаваемых Инвесторами. — Я не надеюсь по статистической прихоти однажды встретить среди всей этой скотолпы некую ту самую. Технически, и вечеринки эти дурные не мне нужны.

— Кристаллы вы тоже не себе воруете?

— Не глагол, но клеймо. Я, если вы — или, к моей печали, кто-то ещё из присутствующих — не поняли, во-первых, изымаю, во-вторых, изымаю бесполезное и сомнительное. Даю взойти в инфополе должному, взрастить культуры, что спасут человечество.

— После вас инфополе останется разве что в воронках от продаж, и эта почва долгое время ничего не сможет родить.

— Я так понимаю, требуется и «в-третьих». В-третьих, я не продаю изъятое. Не оскорбляйте присутствующих.

— Сложно оскорбить человечество бóльшим, чем та вакханалия Барнума.

— Или показать его лицо. Меня ведь экстравагантность происходящего не прельщает, но она необходима. Как я и говорил, я не себя развлекаю. Прошу, взгляните.

Ладонь направляла куда-то на стену за ним — к витражу. Ну, конечно. Она безошибочно узнала вплетённый в многоцветное окно кристалл. Смешок Устроителя. Неверная догадка. По хлопку разом спал и разбежался пауками вантаблэковый саван у той же стены, и ей, равно как и остальным, впервые явился…

— «Гримуар», дамы и господа! Все системы адхокщности завязаны отныне на презентуемое вами чудо технологий.

О, какие только ругательства на каких только языках он в этот миг не вспомнил. «Гримуар», — насколько он мог видеть со своей позиции, — был аппаратом, на вид отдававшим дань футуризму комиксов середины прошлого века и — а вот и оно! — коронованным по меньшей мере дюжиной, как это называли присутствующие, «кристаллов». Нужно было её остановить, дождаться, пока «инспекция» не покинет помещение. Планировка не позволяла прокрасться за спины и вытащить «камешки». А ещё его несколько беспокоил тот факт, что в помещение до сих пор не ворвалась охрана — такая, которую он рассчитывал встретить и тут же обезвредить.

— То есть вы намекаете, — тянула время она, — что развлекаете эту штуковину?

— Вам не идёт. Но признаю и свою вину: здесь нет ни капли развлечения. Одно только обучение. Точнее говоря, генерация случайных коллизий и мыслей. Тех, что в обычных условиях маловероятны. Вот задача оскорбляющего вас попурри. Вспомните историю нейросетей. Сколько лет назад они ещё и умели в лучшем случае анализировать городское окружение, разбирая его по элементам, или предлагать гигероугодный математико-органический дизайн каких-нибудь распорок или пешеходных мостов, распечатываемых на принтере, а в худшем — на основе обращения к образцам в базе превращать эскизы котят в живые кошмары или рисовать «достоевские» фасады, а то и вовсе придумывать пугающие в своей психологичности записи для социальных агрегаторов? А последние годы? Ещё даже до Экспансии сапиоидов? Зловещей долины смертной тени, что не убоялись пройти, ведь «Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня». А их…

— «Успокоили» их так «успокоили».

— М-да. Так вот, часть государств, не находя точек развития, но одни лишь векторы потребления, переваривавшиеся в собственном соку, но желавшие переработать его и выжать из него всё питательное до последней капли, разве не пришли к замене финансово-экономической технократии на нейронетократию — далёкий внучатый потомок Киберсина? А где-то, в условиях менее экстрактивных по своему характеру режимов и институтов, мы и вовсе наблюдаем зарю машинного социализма и датамайн-коммунизма, изыскание резервов…

— Вызывающее скепсис достижение, — фыркнула одна из Инвесторов. — Как Данте пасть ада превратил в познаваемую, рационализированную конструкцию врат и кругов, так и в данном случае тёмные воды мутной экономической узурпации якобы рационализированы, промерены, облицованы гранитом и…

— Земной мир, ад… Искренне прошу простить, что ответно прерываю, но время неподходящее. И потом, если вы окружены мздоимцами и лицемерами, докажите, что вы ещё живёте, а не обитаете в Злых Щелях восьмого круга или наоборот… — Устроитель затих, скривил губы, выдохнул и откинул голову. — Ох, ну зря, что ли, про восьмой круг речь зашла?

Он, поняв намёк, сглотнул.

— Впрочем, это случайность, каких станет меньше. Таково моё наследие. Теперь мы можем не только влиять на базу, но и определять её, даже — предопределять. А ещё — мы — можем — залатывать — прорехи — в — знании — и — восстанавливать — утраченные. В первые же годы не только учёные, но — что важнее — и энтузиасты воссоздали речь нескольких мёртвых языков. И это ещё нам было известно, что носители, скажем так, кончаются, и мы можем утратить часть культурного наследия. Гипотеза лингвистической относительности и всё такое. А кто знает, что человечество утратило незаметно для себя? Меня поглощает страх, когда я думаю о той тёмной ноос-материи и ноос-энергии, что витает вокруг нас, возможно, пытается вновь коснуться нас, но, не находя возможности, оставляет нас.

— И есть успехи?

— Вам, библиотекарю, не может не быть интересно, что мне уже удалось не только восстановить вторые тома «Братьев Карамазовых» и «Мёртвых душ» и третий же том последних. Но это так, первое поколение итераций.

— И что, точно не фанфики получились?

— Любопытно, ха-хм, чтó для вас имеет большее значение: вопрос качества либо вопрос истинности и правдоподобия? Но если вам этого мало, то спешу сообщить: также машина реконструировала и вторую часть «Поэтики» Аристотеля. И знаете, предположение было верным: она о комедии! Как вам такое? Похоже, добрая, чистая, очищающая склонность ко смеху осталась доступна лишь машинам… Хотите, передам копии Ордену? Но к чему консервативный логоцентризм? Тексты лишь начало…

И в худших традициях, вдребезги разбив витраж, в неф ворвалась одна из сов. Не успели ещё осколки посечь Инвесторов и Учредителя, как эта мерзкая шестифутовая тварь с разрывающим перепонки воем кинулась на него, ударами крыльев оставив несколько рёбер в трещинах, и в когтях потащила пластье прочь. Над головами. Зря. Взрыв.

Она, благодаря развернувшимся клетью бюскам, почти не пострадала — в отличие от прочих, — только нащупала в волосах и стряхнула фарфоровый кусочек. И, что представлялось естественным, её едва не стошнило от едкой вони размётанной по полу и опалённой кибертуши, кажется, ни разу не чищенной от серой мех-гу и паразитов.

Он, контуженный, ринулся к «Гримуару» по обагрённому керамическому и стеклянному крошеву, стараясь не ступать на скользкие и рваные, как выяснилось, не-такие-уже-и-денежные мешки. По пути нашёл и призовой кристалл витража, который немедленно и вручил пошатывавшейся ей. Что-то его смутило. Она же оценила дар и прижала тот к себе. Споро, на автоматизме отделял он «инкрустацию» дата-ножом от органо-кремниевой базы и — попутно, бонусом за вредность — им же собирал всю возможную информацию с ещё функционирующих цепей. И опасливо озирался по сторонам и вверх. Она отчего-то не разделяла его беспокойство.

— Вы, — шлёпало восстававшее с пола между ними и расправлявшее плечи мясо, — ретрограды и вредители! К назначенному часу, я же знаю, вам нужно собрать все кристаллы. Но вы, к-ха, даже не ведаете, когда вам, к-хыи, назначено. Проклятье, да где охрана?

— Вы в свою очередь, — была она самим спокойствием, — тоже не поняли трёх вещей.

— Не таким, как вы, судить меня, истинного дитя человечества!

— Первая. Ваши герникоподобные живые кодексы Войнича и из Рохонци не помогут заполнить лакуны. Человечество, столь опекаемое вами, должно принять эту травму. Осознать — в этом вы правы, но неправы в том, что присваиваете осознание себе — и залечить её. Вторая. Да, для «перезапуска» цивилизации необходимо собрать все кристаллы вместе. Но тезис обратим: собранные все вместе, они инициируют перезапуск. Это не обязательно день катаклизма, но непременно день трансмутации, восхождения цивилизации на новую ступень. Орден выражает вам благодарность в его приближении. Вероятном.

— Вы… Ты! Ты не видишь, что ли?! — в отчаянии обращался Учредитель, как ему показалось, не к ней, но отвлекаться на предсмертные откровения было некогда: приманивал обратно вантапаучков и собирал их в объём для переноски кристаллов. Да и жутковато.

— Вы плохо выглядите, — слегка удивлённо, вопрошающе и изучающе констатировала она. — И нам уже пора. Коротко о третьем — том, что не поняли вы, но зато понимал «Гримуар». Ваше детище не желало сойти с ума. Оно выбрало иное. Прощайте.

Он закончил и встретился взглядом с Учредителем. Затем с ней.

Он не был религиозен, но — господи-боже.

Она поманила, повела за собой.

Помилуй нас.

У неё из области латеральной префронтальной коры под углом к амигдале выступал искривший осколок, а под раной запекался белёсый ручеёк.

Нас, грешных, суетных.