КЛОУНЕССА ЛЮБИТ ВИНО

«Старый клоун», — подумала я. Вернее, клоунесса. Старуха-клоунесса. Стоял дом с острой крышей. Ветшал молча и никого не трогал. Год, два, три, сто, триста лет стоял, и ветер кромсал крышу, и она скруглилась и превратилась в брови старухи. Как ни старались въедливые муравьи, но фундамент дома не проели. Он занырнул глубоко и основательно в самое темное место Аида — Тартар. Там в отдельном особняке живет ночь Нюкта. Ее сыновья Танатос с Гипносом делят таунхаус. Они укрыты мощными черными крыльями мглы Эреба. Я там ни разу не была, просто щеголяю знанием мифологии, которое мне еще пригодится. А сейчас вернемся к главному — к щечкам. Они у старухи будто филлерами наполнены, и по ним пляшут капилляры. Незнакомый мне танец. Ее щеки как картина Поллака, по которой скользят витиеватые мазки, оставляемые невидимыми червями. «Клоунесса пила», — подумала я. Клоунесса любит вино. Поздно. Бежать от клоунессы поздно. Она всучила мне свою сумку и приказала: «Неси, дочка. Помоги дойти до подъезда. Здесь недалеко. Я ведь слепая, дочка». «Какая слепая? — подумала я. — Кто кого ведет?» Хоть я и чувствовала ее немощную руку у себя на предплечье, я также хорошо ощущала силу ее воли быть псевдо-ведомой. Хитренькая клоунесса. Она рассказала, что у нее диабет и что-то еще. Она толкала меня вперед и кричала на ползущую позади нас машину. Озлобленная клоунесса ненавидела людей за их, как ей казалось, неуважение и неприятие ее немощности. «Я никуда не уйду», — кричала она, замедляя шаг, оборачиваясь и грозя кулаком машине. Я подавилась оцепенением и онемела, когда увидела, что в ее пакете что-то шевелится. Это наверняка змея из подземного царства Аида. Змея поднималась из сумки и обвивала мое запястье, намекая на то, что она — уроборос, змея, свернувшаяся в кольцо и кусающая свой хвост. Древнейший символ цикличности и бесконечности. Родился, скорее всего, в Египте, а дальше пошел по миру. Все за него хватались, чуя в нем ту самую творческую, архитепическую силу, в которой перемешивается тьма и свет. И белый становится белее, а черный — чернее, рождая тот самый парадокс, о котором так много говорят философы и психологи. Убаюканная мерным течением моих мыслей, змея заснула, а потом застыла, превратившись в дорогой браслет. Ее глаза зыркали бриллиантами, кожа струилась изумрудами, а гремучий хвост свистел аметистами. 40% людей боится змей. 100% людей любит бриллианты, наверное. Клоунесса ничего не любит. Об этом говорят ее плотно сжатые губы, накрашенные красной помадой. Мои губы тоже красные. Я вообще не про любовь. Мне хочется спросить: «Зачем Вы красили губы помадой, если Вы никого не любите и никто их не поцелует?» Вместо этого я спрашиваю: «Ваша семья погибла?» Змея просыпается и выплевывает изо рта свой хвост. «А как же уроборос?» — думаю я… «Хер тебе, а не уроборос, дочка!» — отвечает змея и рассыпается бриллиантами, аметистами, изумрудами. Камни падают под ноги. Старуха выгибается дугой вслед за своими удивленными бровями и сигает в колею цвета темного шоколада за тем, что осталось от змеи. Вот девятиэтажка, вот остановка, магазин «Пятерочка» на месте. Но что-то не так на улице Ярославской в 15:00 26 января. Девятиэтажка плюется балконами. Летят велосипеды и лыжи. Я бегу к остановке… Покупатель в «Пятерочке» успеет закричать: «Другая реальность!», пока «Пятерочка» превращается в копейку, водитель которой — Ахмед-кассир с бананом вприкуску — врезается в остановку и сносит меня. Я просто-напросто ненавижу сочетание «другая реальность». Вот девятиэтажка, вот остановка, магазин «Пятерочка» — все на месте. Точка. Мне просто показалось… Но что-то не так на улице Ярославской в 15:00 26 января. Старуха-клоунесса многозначительно шепчет, что дочку отравили. Продираюсь сквозь шепот и ветер к ее глазам, чтобы подтвердить многозначительность заявления. Безуспешно. Их закрывают очки, а за ними — занавес. Звучат аплодисменты, занавес открывается. На сцене кресты и сторожка, из которой выползает могильщик. Одурманенный телеком и рюмочкой, и не одной, выпитой во время ужина — да что уж там, и в обед, он опирается на лопату и говорит: «Ну что ты, дочка, к губам прицепилась. Твои не лучше. А лучше были у Наташи. У настоящей дочки клоунессы. Не у тебя, а у Наташи. Ее погубили. Совсем юную. Пригубили и погубили. Вон там теперь лежит, уже много лет». Я смотрю в сторону его руки и вижу синий крест. Аплодисменты. Антракт. Клоунесса толкает меня к подъезду. Снимает перчатки. Ногти накрашены. Блестящий лак. Он подмигивает машинам, сквозь которые мы протискиваемся по узкой дорожке, упирающейся в объеденные ногами и временем ступени старого подъезда.

— Иди вперед, дочка. Ты знаешь, у меня два характера.

— Знаю, бабуля, как же.

— Могу и на хуй послать, а могу и приголубить. Как тебя. Я же вижу, ты — хорошая.

Брови и уголки губ, где собралась помада, перемешиваются, стекают в область третьего глаза, образуя красно-черную воронку. Лицо ее представляет кляксу Роршаха.

— Что Вы видите на картинке? — спрашивает могильщик в белом халате.

— Вы переквалифицировались? — я отбиваюсь вопросом.

— Я есмь все. Хочу — копаю, хочу — режу, хочу — лечу.

— Я вижу двух обезьянок, которые обгладывают Наташу. Она в черной комбинации. Они вцепились в ее запястья и растягивают каждая в свою сторону. Наташа повисла между ними, распята обезьянками наша Наташа.

Это психоз, клоунесса заражает меня психозом. Ей помогает могильщик, который тычет лопатой в спину и направляет к подъезду со словами: «Какие такие обезьянки? Ей принесли коробочку. Бархатную маленькую коробочку. Плотные серьезные губы ее обмякли и растеклись в улыбке, оголяя щербинку. Груди плясали в декольте. Они уплотнились, зажимая между собой крест, пытаясь задушить Иисуса».

— Доктор, покажите другую кляксу. С грудями и Иисусом.

— Вот она, смотри.

Клякса причмокивает, тужится, плавится и прощается со своей бесформенностью, превращаясь в губы и брови клоунессы.

— Дочка, в лифте есть крючок. Повесь туда пакет.

Мы заходим в подъезд. Там воняет. Слава Иисусу, подъезд земной: кошкина моча и сигареты. Спотыкаюсь о чью-то коляску. Значит, здесь живут дети, а не только клоунесса и могильщик. Мой телефон звонит. Но что-то не так в этом звонке. Он сначала захлебывается мелодией «Роллингов», а потом становится все тише и тише и скулит под конец. А мы в это время едем в лифте вниз.

— Я же говорила, что у меня два характера.

Я молча снимаю куртку. Становится жарко.

— Мы за Наташей.

— Ясно. За Наташей — так за Наташей.

Я инфицирована. Я теперь тоже могу передать эту заразу. Бабуля, как те обезьянки, отгрызла кусок моего мозга и сидит там, наматывая извилины, как ткачиха Пенелопа наматывала пряжу на локоть, распуская ковер в ожидании своего Одиссея.

— Наташенька, моя Наташа открыла бархатную коробочку. А там глубоко на дне маленькие таблеточки были. Она положила их в ротик и запила кипяченой водичкой из баночки. Я всегда такую держу дома на подоконнике. На радио «Россия» был концерт Агузаровой. Наташенька долго кружилась в танце. И все пила водичку из баночки. И вот уже кровушка носом, а она напевает, что гостила в янтарной стране.

— В чудесной стране! — боязливо поправляю клоунессу.

— Это мы еще посмотрим, дочка. Ее раздуло, как шарик, который тебе подарили на день рождения. Ты и бегала с ним по полю, изрытому кротами, пока не провалилась в нору. И вот ты здесь. Отдай шарик!

— У меня нет шарика.

Пол плавится. Я переминаюсь с ноги на ногу. Зеркало в лифте закипает. Ну и славно. Не увижу свое сумасшествие.

— Вот именно. У тебя нет шарика, потому что ты его потеряла, пока летала в норе. Теперь ты упала и должна найти шарик.

На этих словах лифт останавливается. Мои пятки ошпарены. Двери разъехались. Огонь слизал ресницы и брови. Мое лысое лицо столкнулось с другим лысым лицом. Мужским.

— Проезд семь евро, — сказало лицо.

— Какие евро?

— А-а-а, вы русские! Добро пожаловать в Аид! 300 рублей.

— Я — пенсионерка и инвалид.

— Тогда 150. Наличные или карта?

Лысое загорелое лицо смотрит в упор своими обшарпанными глазами. Так выглядят стены, с которых содрали обои: где-то цветочек остался, где-то проплешина бетона. Лысик одет в косуху. Рядом байк с люлькой. На нем флаг с надписью «Харон». Вот те раз, Харон — перевозчик душ умерших — на самом деле моложавый лысый байкер…

— Дочка, это Аид дал ей ту коробочку с таблетками, — говорит клоунесса. Здесь она кажется нормальной. Будто огонь вместе с моими бровями и ресницами слизал и ее психоз. Туманная история про Наташу и таблеточки обретает форму и ложится каплями росы, в которых отражается знакомый мне миф.

— По Стиксу на байке? — спрашиваю я.

— Река давно высохла. Вместо нее поле, перерытое кротами.

Сажаю клоунессу в люльку. Сама сажусь за Хароном. Цепляюсь за его спину и чувствую, что под кожаной курткой пустота.

— Держись лучше за руль. У меня под косухой ни кожи, ни костей.

Мне тридцать, я обнимаю бестелесного Харона, пересекаю высохший Стикс, испещренный кротами, и мчу к Аиду выручать Наташу. Согласно методике Коркина-Головахи, мой психологический возраст, он же возраст реализованности в жизни, — двадцать лет. Это занимательное упражнение. Вы тоже можете повторить. Даю инструкцию. Вам понадобится листок бумаги, карандаш и час времени. Бутылка вина — опционально, в зависимости от впечатлительности каждого. Позже поймете. Рисуете оси — возраст по горизонтали и баллы по вертикали. Отмечаете на оси времени 5 лет, 10 лет и т.д. до Вашего текущего возраста. Оцените, насколько Вы были счастливы в эти периоды. Поставьте звездочки на пересечении баллов и возраста. Передохните. А сейчас, вот именно в эту секунду выпейте вина, потому что Вам предстоит поставить предполагаемую дату смерти. В описании методики это называется ожидаемый возраст жизни (ОВЖ). От текущего возраста Вы продолжаете отмечать пятилетки и останавливаетесь, скажем, на цифре 60. Это и есть ОВЖ. Я предположила, что мне хватит 50 лет. Как говорится, посмеши Бога, рассказав о своих планах. Мне тридцать, я обнимаю Харона, пересекаю высохший Стикс, испещренный кротами, и мчу к Аиду выручать Наташу. Обратно, вероятно, не вернусь, потому как, опираясь на знания мифологии, понимаю: Харон курсирует с гостями только в одну сторону. Тест обосрался: до пятидесяти мне не дожить. Но Вам может повезти. Итак, оцените оставшиеся пятилетки — от текущего возраста и до смерти. Насколько, как Вам кажется, Вы будете счастливы?

Осталось подставить циферки в формулу:

(n*ОВЖ) / N

где n — сумма баллов счастья на текущий момент (за прошлое)

N — сумма всех баллов (за прошлое и будущее)

Обратите внимание, балл счастья за текущий возраст вы нигде не суммируете.

Стоит ли объяснять, как интерпретировать результаты, или догадаетесь?

— Нет, не стоит, — ответил Харон. — Я бессмертен. ОВЖ — бесконечность. На что тогда мне умножать былое счастье? Да и счастье ли? Одни единицы поставил. Ноль не люблю, он для слабаков. Хотя нет, были десятки. Например, когда с Горгоной бился Персей. Фееричное зрелище. Вам, кстати, тоже предстоит.

— С кем? С Горгоной? Так он же забрал ее голову! Чем нам грозит обезглавленная женщина?

— Так-то оно так! Забрал, а потом вернул. Кто их поймет, полубогов… Но мы сейчас про тест, а не про дела давно минувших лет, не так ли?

— При делении бесконечности, а именно она у Вас в числителе, в связи с тем, что Вы бессмертны… Так вот, при делении бесконечности на небольшое число в Вашем случае опять же, мы получаем опять-таки бесконечность. Знаменатель, напомню, это сумма баллов за прошлое и будущее. Вы выставили колы, отсюда и соотношение. Судя по тесту плюс нашему с Вами общению, думается, Вы — пессимист.

— Не может быть! — усмехнулся Харон. — Никогда бы не подумал.

Он глумился и вгонял меня в краску.

— Вы считаете, что ничего хорошего не может произойти, и Вы гораздо старше Вашего истинного возраста. Вот сколько Вам на самом деле лет?

— Веков двадцать.

— И жить Вы будете?.. Только честно!

— Надоело. От силы век-другой…

— Это явно меньше бесконечности, в которую Вы вцепились и не дали мне грамотно довести тест. С Вами неинтересно такой тест проводить.

— Ну что, нет ни одного психологического теста для меня?

Мы как раз пересекли реку кротов, тьфу ты, поле Стикс… В общем, пересекли сумеречную зону меж тьмой и светом. Я попросила Харона нарисовать звездное небо над морем по методике Урсулы Аве-Лаллемант. Это задержит его здесь, на другом берегу Стикса, и даст мне шанс вернуться обратно. Своим действием я иду наперекор мифу, ведь Харон перевозит гостей только в одном направлении. Посмотрим, насколько сильны его любопытство и творческие способности.

Пока мы идем за Наташей (а идем мы наобум, отчего путешествие становится как бы бесцельной прогулкой, позволяя нам немного расслабиться и потаращиться по сторонам), расскажу, как интерпретировать результаты теста на психологический возраст. Вдруг Вы заинтересовались и выполнили. Если Ваша психика моложе биологического возраста больше чем на 4 года, — звоночек! Вероятнее всего, Вы поставили высокие баллы будущему и Вы ожидаете чуда. Как я, например. Не стоит сильно уповать на то, что свалится вдруг манна небесная на голову. Тридцать лет не валилась, а вот сейчас и потом все будет по-другому. Нереалистично, верно? В ситуации, если Вы старше своего биологического возраста более чем на 4 года — атансьон! Вы пессимист, батенька, и считаете, что лучшее позади. Есть интересные вариации с провалами в текущем моменте, а по бокам графика — волны вверх. Это называется «шагающий кризис» и характеризует отношение к жизни в целом. Из названия понятно, что лучшее впереди и позади, а кризис всегда сопровождает настоящее. Если Вы долгожитель или слабачок, как я, и ставите либо 150, либо 50 лет как ожидаемый возраст жизни (ОВЖ), Вашу позицию можно описать, например, так: «А чего делать-то? Зачем попу поднимать! Я все равно в пятьдесят умру» или так: «А зачем сейчас париться, у меня еще сто лет впереди».

Клоунесса считает в уме свой психологический возраст, я думаю о вине. Идем молча. Вся эта потусторонность и ирреальность требует приличного допинга. Хотя честно говоря, не очень-то Аид отличается от Земли. Разве что здесь всегда одинаково темно, но искусственное освещение все компенсирует с лихвой. Атмосфера московской ночной субботы неонового оттенка, которым город сам себя окрашивает. И ночь уже не ночь, но еще не день. А гибрид, своего рода суточный гермафродит. Есть в этом что-то искусственное, зловещее. В Аиде все облизано неоном. Неон закрадывается в нос. Неон как бельмо на глазу. Вывески баров, ресторанов, магазинов соблазняют красивыми шрифтами. Явно работа профессионала. Я фантазирую, как могли привлечь самого рьяного заступника и покровителя шрифтографии Артемия Лебедева.

— Здравствуйте, Артемий!

— Добрый день.

— Это Эльза Наполеоновна. Я занимаюсь маркетингом в госструктуре. Нам нужно оформить несколько точек — магазины, парикмахерские, бары. Все в одной стилистике.

— Откуда у вас мой номер?

— Неважно. Мы очень хорошо платим. Сделайте красиво:

~ бар «Амброзия 2.0»,

~ журнал «Fuck the Olymp»,

~ парикмахерскую «Косы Афродиты»,

~ магазин «Крылья падших ангелов».

О, точно, мне нужно в магазин. За вином. Захожу в первый попавшийся. Вместо вина нахожу прилавки с подарочными сертификатами — 13091965, 20122001, 05061567, 21122012, 21061945

Выхожу, раздосадованная. Все люди улыбаются. Кроме одного. Он направляется ко мне. Ниггер. То есть афроамериканец.

— Есть из Бордо классический купаж, из Сент-Эмильона, если быть точнее, шардоне из Шабли, сов блан из Австралии, сегодня привезли мальбек из Аргентины и только для тебя, снежинка, и твоей мамы — южноафриканский пинотаж! 13 год, между прочим! Очень удачный! Можно сказать, от сердца отрываю ради такой снежинки. И советую улыбаться. Тут все счастливы. Могут заподозрить. Вы же не местные, раз вино ищете?

— Да, мы из России.

— А-а-а, сверху то бишь! Медведи, водка, Крым, Путин, балалайка… Неужели санкции и вина коснулись, раз вы сюда спустились? Это, конечно, мне льстит. Ради меня в такие дали отправиться!

— А Вы, собственно, кто?

— Я — Дионис!

— Дионис… Негр, простите, винный барыга… — я держусь за живот и падаю от смеха.

— Ничего смешного. Меня поймали на контрабанде вина из погребов Аида и поджарили. Теперь тут выкручиваюсь как могу. Гермес шлет амброзию, я ее бодяжу и тем, кто просек, что счастья нет, продаю.

— А что тут вообще происходит?

— Тысяча извинений, сударь, а можно мне пока пинотаж попробовать? — кажется, клоунесса закончила с расчетами своего возраста, получила хорошие результаты и хочет отметить сей радостный факт.

— Мадам, позвольте, а как Вас величать?

— Лидия Дмитриевна я, сынок.

Мы сели в парке. Лавочки и урны подсвечивались. Пахло сиренью. Густые ветки обнимали друг друга. Целовались с небом, ерзали перед глазами и всячески мешали дегустировать пинотаж. Мол, глянь, матушка, какая красотища тут, в Аиде. Погадила собачка, земля на этом перевернулась и цветочек вырос, розочка. Она шипами, как ресницами, трепетала и лепестками манила себя сорвать. Но я устояла, чокнулась с Лидией Дмитриевной и Дионисом и выпила залпом бокальчик пинотажа. Ляпота!

— Так в чем здесь дело?

— После смерти люди проходят тест на счастье. Как в Бутане. Только там департамент счастья делает это ежегодно, а у нас посмертно. Это батарея тестов плюс проективные рисунки. Есть норма. Кто был счастлив, тот отправляется на небеса. А кто несчастлив — сюда, «исправляться». Грехи не считаются. Что толку? Все грешны. В какой-то момент Аид был переполнен из-за этого. Подумали и ввели другую переменную. Счастье!

— А почему продают сертификаты с цифрами?

— Это чисто аидовское нововведение. Некоторые умники, которые были сильно несчастны в жизни, заподозрили, что не все так просто. Утопии, как мы знаем, полны слабых мест. Умники решили, что есть нечто покруче счастья. И назвали это несчастьем. Аид-юморист опредметил эту тенденцию, и несчастье, кодированное временем, поступило в продажу. Там забиты ключевые даты — начало Французской революции, конец холодной войны, Чернобыль и т.д. Это лотерея, где все билеты несчастливые, но есть и адски несчастливые. В этом суть, соль и глумление Аида. Души этого не знают, конечно, и считают, что может быть что-то лучше того счастья, которое они имеют. Игроки лотереи не помнят прошлую жизнь, поэтому могут сами выбирать номер. Недавно вот главный жених, олигарх и просто умница выбрал 21061941 и выиграл. Провожали всем Тартаром вместе с батюшкой Аидом туда, в 21 июня 1941 года. Потеха и мораль: от добра добра не ищут. Сиди тут и улыбайся солнышку. Нечего точки над «i» расставлять да зацепочки искать: «А что?! А как?! А почему?!»

— Кстати, по поводу «куда». У нас дельце есть. Мы тут с Лидией Дмитриевной по делам семейным, с миссией особой. Ищем Наташу. Ей Аид коробочку с таблеточками дал.

— Епт, клмн. Будто не знаю я этого мифа… Ежкин кот, етит твою мать, дамы — в сторону, пока Пенелопа не начала распускать ваше полотно, в которое по ошибке вплели и меня, раз я тут с вами разговариваю. Дмитриевна, значит, Деметра! А дочь ее Наташа — Персефона. Коробочка с таблеточками от Аида — гранатовые зерна Аида. Это миф Деметры и Персефоны!

— Спасибо! Я успела уже догадаться! Вот только мое любопытство не дает мне заднего хода: придется найти Наташу.

— Когда боги переигрывают свои мифы, вовлекая людей, лучше держаться от них подальше. Именно это сейчас и происходит. Как ты помнишь, сначала было похищение, а потом гранатовые зерна, а не наоборот, как у вас.

Классический миф рассказывает, что Персефона — дочь Деметры, богини плодородия, и Зевса — была подобна Афродите Кипрейской. Ее изысканность и трогательность вырастали из ее невинного лона вечной девочки, которое манило Ареса и Аполлона. Они безуспешно сватались к ней, когда она подросла, вскормленная матерью и нимфами в сицилийской пещере. Однажды гуляла она на лугу. Сорвала нарцисс, который стал впоследствии ее цветком, и вдруг ветер прокатился по ее щекам, расплел косы, земля разверзлась, и выкатилась колесница Аида — бога подземного царства. Он унес ее в Аид, где она стала богиней подземного мира. Деметра, увидев сорванный цветок, поняла, что дочь похищена. Она искала ее долго, и земля перестала плодоносить. Пришлось вступиться Зевсу. Он обратился к брату Аиду с просьбой вернуть Персефону. Тот исполнил просьбу, предусмотрительно вложив в рот девушки семь гранатовых зерен, что обязывало ее вернуться. Так, лето и весну она проводила на Олимпе, а осенью возвращалась зимовать к своему супругу.

— Почему боги переигрывают мифы?

— Как у вас говорится, алкоголь до добра не доводит. Вот так и некоторые боги, перепив амброзии, спустились на землю и превратились в людей. Например, наша гранд-дама Лидия Дмитриевна некогда была Деметрой. А ее дочь Наташа — Персефоной.

— Занятно. Боги развлекаются как могут. А при чем тут Пенелопа?

— Теперь она вместо Мойр плетет и распускает судьбы.

— Они тоже превратились в людей?

— Да! И прославились в миру — Ванга, Блаватская… Сказательницы-предсказательницы — все они дочери Нюкты, богини ночи. Одна дает жизнь, вторая перерезает ее. А средняя, которая плетет, — потерялась. Ушла в мир, видимо, поскользнулась, упала и пропала из поля зрения богов. Из-за этого пришлось просить Пенелопу взять на себя судьбоносные обязанности.

Нюкта, будто прослышав, что про нее говорят, распустила свои черные волосы на небе, заколола их звездами и расползлась по миру безмолвием и благостной пустотой. Полупрозрачная Пенелопа, худая от своего томления, разыскивала морщины на лице. «Где же, где же эти рельсы, молниеносно пересекающие лоб, по которым мчится поезд жизни со старостью у руля?» — думала она. Но поезд все никак не мог вырулить из-за поворота. Его удерживали Гомер и 118 любовников Пенелопы, которые сохраняли ее молодость. У Пенелопы, как и у клоунессы, тоже было два характера: жены-героини и вакханки. Последняя роль разыгрывалась исключительно по ночам, когда полотно распущено и делать нечего, кроме как отдаваться Эросу. Благо любовнички вдрызг пьяны и не будут докучать вопросами о свадьбе. В этот день все было не так, как обычно. Полотно вышло удивительно нежным, пастельным. Пенелопа не могла припомнить, как ткала его. Странный сюжет, не похожий ни на что прежде: старуха и молодая женщина в компании Диониса. Жаль распускать такую красоту. А тут еще Гомер со своими похабными страстями проходу не дает. Как мы знаем, он потом идеализировал Пенелопу, разъеденный чувством вины за свои сексуальные докучания. Пенелопа медленно и нехотя берется за нить…

— Она дотронулась до моего детства.

Руки Пенелопы скользили по рисунку моего детства, как буря в пустыне снимает слои песка, закручивая их в воронку.

— Она пойдет рядами — пятилетками.

— Ночь — это сколько часов? Пусть шесть. У меня шесть пятилеток. За час она будет распускать ряд из пяти лет. У нас шесть часов, чтобы найти Наташу и оставить мне хотя бы настоящее.

Я уговорила Диониса идти с нами, подкупив тем, что Харон будет ждать интерпретации его проективного рисунка.

Мы идем неровной походкой (трезвым в Тартаре не комильфо) по проспекту Кроноса на север в самое отдаленное место Аида. Согласно мифу, Персефона любит смотреть, как Сизиф поднимает камень на гору. Та еще штучка. Вроде как это ее успокаивает. Своего рода медитация богов. Неон утихает, и наши тела кутаются в бархатную темноту. Тартар не очень популярный район среди «счастливчиков» Аида. Не иначе как гетто. Несколько фонарей в ряд ввинчиваются в черную бездну на горизонте. Возле них, переминаясь с ноги на ногу, стоят девочки в коротких юбках.

— Это мои вакханки-нимфы. Когда меня заточили здесь, они, верные мои собутыльницы, остались. Сейчас подторговывают собой. Не ради денег, конечно, а памятуя былые телесные утехи с сатирами во времена моих легендарных праздничных шествий по миру, — откровенничает Дионис.

Слышу: сзади ползет машина. Деметра, следуя своей привычке, идет, не сворачивая с дороги. Машина наглухо затонирована. Включается сирена.

— Это Горгона. Она контролирует нарко-трафик из тартара. И помните, ей нельзя смотреть в глаза!

— Хэй, мен! Братец Ди. Ты это с кем?

Мы застыли. Диски позвоночника вот-вот сотрут друг друга в порошок от напряжения.

— О, Мэдж, сколько лет, сколько зим. Прости, что к тебе попой. Но иначе сама понимаешь.

— Что за прелестные дамочки? Не похожи на твоих лесных проституток.

— Это туристы с тверди.

— Как они узнали про мои плантации? Афган вышел весь?

— Нет, что ты! Они занимаются экстремальным туризмом. Гермес их перенаправил ко мне. Ты ведь знаешь, я на мели. Берусь за любую работу. Я — их гид.

Гадкое шипение ядовитых змей совсем близко. Хоть бы одним глазком взглянуть на смертоносную диву! Я достаю из кармана селфи-палку и, пока Дионис треплется с давней подругой, направляю экран в ее сторону. И что я вижу — фу и фу, еще раз фу. А где латекс, где сапоги и змеи, алые губы и острые зубки, безумные подведенные глаза? Сами убедитесь: выложила фото в «Инстаграме». Костюм «Адидас» с лампасами, шапка с растаманскими дредами (она плясала на ее голове, из чего я сделала вывод, что под ней все-таки змеи), ботинки «Тимберленд» и сумка «Гуччи». Я превратилась в камень от разочарования. А Персефона будет, что ли, пинап-герл? Пойду лучше к Харону проводить психологические тесты.

Будто читая мои мысли, Дионис свернул разговор, ухватил меня за руку, и мы прыгнули в гетто. Немного погодя вынырнули и оказались в горах. Над каждой вершиной повисла луна, на небе (или что это может быть в Тартаре?) метались перекати-поле вместо звезд. По склону струились жидкие бриллианты и стекали в чаны, которые грузили на машины. Вместе с бриллиантами в чаны стекала моя память. Мне одиннадцать, родители дарят кроссовки — все, что я помню из детства. Это Пенелопа распустила треть полотна.

Сизиф разговаривает по рации, помогая менять чан у бриллиантового источника.

— Персефона, наверное, в шатре. Похоже, она стоит у истоков нового бизнеса. Амброзия слишком дорогая, приходится эликсир бессмертия производить здесь, локально, в глубине Тартара, — говорит Дионис. — Но продукт мало изучен. Говорят, от него побочка. Уходит влет! Титаны — главная целевая аудитория. Ну и во главе всего красотка Персефона.

— Моя дочь — делец! Никогда бы не подумала. Она же девочка, вечная девочка.

— Угу, а девочка созрела! — заметил Дионис.

Деметра поблагодарила нас и отправилась к шатру.

— Я думаю, леди Пи, как ее здесь величают, найдет мамаше занятие. Бизнес прет! Лишние руки всегда нужны.

Я смутно ощущала свою роль в этой истории. Я, вялая и больная, лежу под капельницей, а вместо физраствора по каплям стекает в меня чувство неполноценности и использованности. Пытаясь отогнать уныние и недоумение, я умылась жидкими бриллиантами. Они пахли как дорогие духи, были твердыми, как гордость, и жидкими, как любовная влага. Мне 17, я пью Б-52 и страдаю от девственности. Воспоминание, как неоновая вывеска с перегоревшими лампочками, тревожно мигает: «Ты целка!» Пенелопа распускает мой пубертат. Тридцать сжались до пятнадцати лет. «Впору надуть шарик, задуть свечи, махнуть к Харону и дать ему интерпретацию», — думаю я и проваливаюсь в нору крота. Падаю и приземляюсь на мягкотелого Диониса.

— Хотела сбежать от своего сертифицированного гида? А где гонорар?

— Знаешь ли, когда чьи-то руки распускают жизнь, память отказывает. Я сдержу обещание, только бы не забыть его, — говорю я, думая о своей девственности.

В тот же миг белая марля застилает глаза. Воздух меж ворсинок влажный, потный, клеится ко мне. Как я жаждала, чтобы вот так же клеился ко мне он. Он — самое большое переживание. Укусить подушку и плакать о нем, пока он сношает модель. «Ты проникни в меня, сюда, сюда», — нимфа Эхо разносит мои слова по ворсинкам марли.

— Это лабиринт Нюкты. Она не любит отпускать гостей из Тартара. Она надевает повязку и водит героя по ночным желаниям. Ведь она богиня ночи, — откуда-то сверху, а может снизу, слева или справа шепчет Дионис.

К черту винодела! Ведь тот, другой несет меня, попутно шаря под юбкой. Надо же, как я оказалась в юбке… А под юбочкой-то ничего. Он титан, он крутит меня в своих лапах, как китайский шарик. Я — его буддийские бусы, я нужна, чтобы пальцы его теребили меня. Я — его щепотка соли, я нужна, чтобы выделялась мощная слюна его. Я — его веер, я нужна, чтобы лизать воздухом его лицо. Я — бальзам «Звездочка» для его титанического носа, чтобы он вдохнул меня. А он все шарит под юбкой.

— Под юбочкой-то дырочка. А в дырочке пленочка. А в пленочке той скрыта смерть твоя! — шепчет слева, или справа, или снизу, или сверху Дионис.

«Что это мне девочкой быть?» — думаю я.

Он ставит меня на землю. Косматый и бородатый титан облизывает пальцы, что были под юбочкой.

«Зверюга», — думаю я, и по ногам хлещет водопад, ну почти что жидкие бриллианты.

Из его носа валит пар, он бьет копытом, а член как Эйфелева башня — жилки сложены в узор и горят металлическим огнем.

«А ля франсэ», — думаю я и выпускаю свой язык к его башне.

— А в дырочке — пленочка, а в пленочке — смерть твоя! — шепчет слева, или справа, или снизу, или сверху Дионис.

Кто-то срывает повязку с глаз.

— Извращенка, — говорит Дионис и лупит меня по щекам, обливая ширазом. Я этот сорт знаю. — Ах вот какие твои желания! Ты что, целка?

— Фу-у-у, дядя Ди. Какое слово-то неприличное! Поскольку Пенелопа украла мой пубертат, то да…

— Значит первый раз — так себе?

— Не помню — значит, не было.

— Если бы я не сорвал марлю, ты бы стала тем самым жидким бриллиантом — безотходное производство. Все заплутавшие в Тартаре герои — жертвы Нюкты и ее марли желаний. Поддавшись им, они разъедают себя своими фантазиями и превращаются в амброзию, которая скапливается в бриллиантовом источнике. Об этом в ваших книжках не написано. А я рисковал своим даром виноделия ради тебя. Ты почти впустила в себя Эрос.

— А чем плох кучерявый малыш возраста Реи-земли и старше Кроноса?

— Надо же, какие познания… Ты права, он — первобог. Над ним не властен Зевс, которого он заставляет превращаться в разных животных, чтобы соблазнять всю эту олимпийскую шелуху — нереид, нимф, полубогинь и т.д. Ну, не будем так критичны, в его сети иногда попадают и приличные девы, не только молодые однотипные речные нимфы. Например, самая обаятельная нимфа-девственница из свиты Артемиды — Каллисто. Ты ведь знаешь, чтобы соблазнить ее Зевс принял облик Артемиды. И все это под влиянием Эроса. А потом, спасая ее от гнева своей ревнивой супруги Геры, превратил в созвездие, известное как Большая Медведица. Эрос хитер и жесток, внутри него глумление и высокомерие. Он не способен к любви, оттого его стрелы ядовитые.

— Закрыли тему. С меня лучший аргентинский мальбек, и я быстро восстановлю твой дар виноделия, голубчик.

— Погнали к Харону, пока Пенелопа не расплела тебя в порошок.

Дионис обхватил меня, и мы поплыли сквозь Тартар будто в мутной воде. Планктон, как зерно на старой фотографии, резал мои глаза. Мы снова вынырнули из норы крота. Харон курил сигару и перебирал в руке часы.

— Ну наконец-то, дамочка. Держи картинку.

Харон протянул мне свое творение, выполненное бессознательным. Напомню, что задание звучало так: нарисовать ночное небо над морем.

На картине перевозчика душ тонкой линией шел Стикс без волн. Из него взмывали вверх рыбы и касались звезд, будто целовали их. Большую часть рисунка занимало небо: звезды с рыбами. Слева и справа красовалась полная луна. По центру был полумесяц, который приютил внутри себя рыбу, укачивая, будто ребенка, в изогнутой колыбели.

— Харон, это очень образный и символический рисунок. Здесь много деталей. Но перед этим хочу задать вопрос. Почему три светила — две луны и полумесяц?

— Мне кажется, именно такое небо на земле.

— Ты что же, никогда не видел неба?

— Нет.

— Судя по рисунку, ты очень хочешь его увидеть. Небо — это твоя сознательная часть. Море — бессознательная. Кажется, ты пресытился своей бессознанкой, раз Стиксу, а я так понимаю, это Стикс, отведена такая небольшая часть рисунка.

— «Мне бы в небо, мне бы в небо», — запел Дионис. — Мне нравится Шнур. У Харона его повадки. Вот бы их познакомить…

— Продолжим, друзья. Хотя вовсе вы мне не друзья, а хрен знает кто.

— О, мамаша, жаргончик-то тинейджеровский! Хари, она у нас страдает от невинности. Видимо, первый раз — лажа. Вот так сходишь к Персефоне, погрузишься в ее девичество, а потом нюни распускаешь. Она тебя заразила! Может, поможем ей, Хари, переиграть?

А Харон ничего. Если не знать, что под курткой пустота, то он выглядит подтянутым. Когда я произношу его имя, то открываю широко рот. На выдохе из меня выходит демон. А можно шепотом — ха-ха-ха-ха. Ритмично. Можно без звуков, мысленно. Можно превратить это «ха-ха-ха» в «а-а-а», потом в «у-у-у» и в конце в «а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а».

— Пенелопа расплетает ее жизнь, и она забывает события прошлого. Надо торопиться, Харон. Может, она тебе е-мейл вышлет с интерпретацией рисунка. Доставь нас на другой берег, пожалуйста.

— Хари тоже нужно выбираться. Он должен увидеть небо.

Я подхожу к Харону, отдаю рисунок и беру за руку.

— Я не могу. Я здесь за старшего. Как без меня будут переплавляться души?

И тут мне приходит в голову мысль.

— Есть такой сервис — машина напрокат. Вставляешь деньги или карту, как в игровой автомат, и получаешь лимит времени для перемещения. У душ что под языком? Монета! Вот они ее и опустят в слот.

— Звучит очень меркантильно. Пошло!

— Погоди, Хари, с выводами. Нам нужен Гефест-кузнец. Он переделает твой байк, и духи смогут самостоятельно переплавляться, — Дионис вступается за мою идею.

Но нам нужно на другой берег, чтобы Гефест услышал нашу молитву. Здесь, в Аиде, даже вай-фай не работает.

Мои ноги подкашиваются: Пенелопа не останавливается ни на секунду. Почти без сознания меня перевозят на другой берег. Постепенно колени крепнут: колесо времени повернулось, будущее поманило пальчиком и стало постепенно проявляться из серой дымки, как полароидная фотография.

— Призови Гефеста, — сказал Дионис обращаясь ко мне

— Почему я?

— Ну а кто это все затеял?

— Вообще-то Деметра меня похитила, чтобы найти дочь.

— Да делать ей нечего! На пути мы встречаем людей не случайно, а желая того всем сердцем.

Я не стала вдаваться в расспросы, потому как к Хари выстроилась очередь. Минуты промедления могли обратить нашу затею против нас, узнай Аид об этом.

Я повторила про себя имя Гефеста, и буквально через несколько секунд сквозь перламутровые горы, обрамляющие поле кротов, показалась фигура. Она хромала. Сгорбленный старец шел к нам. «Точно Гефест! Хромает на две ноги. Все как положено. Карлик, уродец», — подумала я.

— Никакой я не уродец, мадемуазель Яхонтович.

Я уже ничему не удивлялась. Ну знает он мою фамилию, и что…

Мы объяснили ему нашу задумку.

— Я помогу мадемуазель Яхонтович, чтобы ее рубин засверкал.

Я снова промолчала и принялась писать правила пользования байком Харона, пока Гефест модернизировал байк — суррогат лодки, перевозившей умерших в Аид. Я перекраивала мифы. Здесь, своими руками и мыслями.

Когда дело было сделано, мы проконтролировали несколько «переправ».

Я выдохнула. Харон взял меня за руку. Перед глазами снова появилась рябь в мутной воде, как зерно на старой фотографии. Остановка. «Пятерочка». Улица Ярославская. Со мной рядом лысый мужчина запрокинул голову в небо: серое, московское, без светила.

— А где же луна и звезды?

И мне вдруг захотелось обнять Харона. Вступиться перед всем миром за его наивность и самой стать наивной и простой. Он вцепился в мою руку, как младенец.

— Звезды — это цели. Светила — это акценты в жизни. У тебя их целых два, Хари. Две полные луны. Ночью ты обязательно ее увидишь. Луна слева — это твои прошлые цели. Справа — будущие. У тебя, Хари, много неба. У меня — воды. Рыбы — это желания, сексуально окрашенные. То, что изображено в центре, — личность рисующего. У тебя рыба в полумесяце. Может, это моя рыба из моего моря приплыла к твоему полумесяцу сквозь миры…

— Все же ты знаешь о судьбе, Лахесис…

— Кто такая Лахесис?

— Одна из мойр, которую я любил. Она плела судьбу там, наверху, а я маялся в лодке, плавая по Стиксу с вечно недовольными душами, жизнь которых обрывала ее сестрица. У них случился конфликт, и средняя сестра Лахесис решила отправиться в Аид, полагая, что смерть обесценивает ее работу. Она хотела победить смерть. Так мы встретились. Но перевезти в Царство мертвых я ее не смог. Мы любили друг друга в лодке, пока мой отец Эреб не набросил на нас свой плащ мглы. Ее «хари-хари-хари», переходящие в «ха-ха-ха» на выдохе и распластавшиеся вместе с ней, голой, мокрой, «а-а-а-а-а-а» до сих пор поют в висках. В ваших книга я старик-одиночка, но не всегда было так.

Я перестала перебирать пальцами, и невидимая нить выпала из правой руки. Я посмотрела в зоркие глаза Харона, неподвижные, воспетые Вергилием.

Я решила, что смерть, как и жизнь, непобедимы. Одна — костыль другой. Эти дивы хромают попеременно. То одна на ходу, то другая. Это перекати-поле несется, останавливаясь вместе с хроносом. Время — их светофор. А я всего лишь регулировщик, и то уставший. Мы спустились на землю вместе с сестрами, которые приняли людское обличье и стали известны в миру как Ванга и Блаватская. Я же передала часть обязанностей Пенелопе. Редко да беру у нее ниточку и вспоминаю былое. Вот как сегодня, например.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.