Кладбище

Alena Smeshnay
Aug 27, 2017 · 7 min read

Рассказ

Темные были времена. Денег в городской казне не было, а население уж на грани бунта было от роста поборов за доставку дров из соседнего леса, да воды из ближайшего чистого источника (который, прямо сказать, трудно было отыскать, потому и цены на водицу баснословны были и росли каждую зиму).

Искал городской голова способ беду решить, звонкой монетой казенные палаты пополнить, да про свой карман не забыть. Выезжал он как-то поздно вечером в казённой карете за пределы стены, что отделяет бояр от челяди (засиделся за праздничным столом, надо сказать, отмечая столь своевременную находку: удалось-таки казну пустую звонкой монетой сбрызнуть, цены на повозки городские увеличив). Так вот, возвращался в этот раз не уснувши, а в округе уж не было никого, люд городской по домом разбежался, опасаясь темноты непроглядной (редко в городке свет на столбах появлялся, сами знаете почему).

Решился городской голова воздуха свежего хлебнуть, отодвинул шелковую штору, потянул мясистым носом, да и высунулся из окошка. И впервые увидел он, что творится за стенами высокими, что скрывают дома сановничьи от трущоб городских.

Коляска плавно бежала по ровной дорожке, только вот видел городской голова замутнёнными глазами, что вокруг него ямы да камни разбросаны. И только лампа рядом с кучером освещает узенькую полоску ровной мощеной дорожки, по которой глава каждый день катается между рабочими палатами и хатой своей загородной.

Градоначальник стукнул кулаком в стенку — карета остановилась. Через мгновение дверь распахнулась, а по лесенкам и дальше по неровной дороге расстелился красный ковёр, дабы его сиятельство ножки не запачкали-сь.

Невысокий мужчина средних лет (прямо скажем, не старик еще) едва не выкатился из кареты, оступившись неуверенной ногой, но был спасён хлипеньким кучером, согнувшимся под важностью хозяина. Только луна освещала дома вокруг, хотя карета недалеко отъехала от стены. Городской голова огляделся, ловким движением ослабил ремень, освободив результат сидячей работы и неумеренного питания.

Что же это? Ещё недавно замутнённая голова прояснилась. Он знает этот дом и не узнает его! Лепнина некогда прекрасного трехэтажного особняка осыпалась. Белоснежные палаты стали серыми. Градоначальник подошёл ближе и сорвал со стены одну из сотен мелких приклеенных бумажек: «Кабак «У Иваныча». Только молодые девки разливают бражку», а далее странный значок: точка, под ней запятая и далее скобка закрывается.

«Что это такое?» — вскрикнул городской начальник, потрясая клочком. На верхнем этаже дома испуганно захлопнулись ставни. Голова зыркнул по сторонам, быстро сунул бумажку во внутренний карман пиджака и пошёл дальше вдоль улицы, которую когда-то очень хорошо знал. Под ногами то и дело пропадала брусчатка, а из темноты время от времени всплывали тускло освещённые вывески злачных заведений. И не верилось градоначальнику, что это та самая Большая Петровская, где Илюшенька, а нынче Илья Максимыч Колода, городской голова, родился и вырос. Да по которой все заграничные гости идут, чтобы увидеть красоты, что сокрыты стеною каменной, и где сидят в хоромах бояре, думы думают.

Вот он — двор его детства. Доска березовая на цепочке болтается — никто качельку не чинит, видать. Горка железная заржавела вся, ступеньки деревянные через одну поломаны. Провёл градоначальник мясистой рукой по лошадке когда-то в яблоках бывшей, а сейчас выцветшей. Застряла слеза в складке между глазом и щекою.

Присел отдохнуть на скамейку, что когда-то казалась огромной. Едва поместился. И встретился с главным страхом своего детства, причиной, что заставила его рано покинуть отеческий дом и поселиться подальше за городом — кладбище. Старое, давно заброшенное, за высоким чугунным забором. Сердце чиновничье вдруг по-детски сжалось, но мгновенье спустя сжался кулак. Чай не шкет уже, чтоб старых могил бояться. В его владениях никому не нужные плиты могильные.

Перевёл дух, встал. С резким и протяжным воплем поддалась-таки калитка. Кажись впервые за долгие годы ступил тяжелый сапог на землю кладбищенскую. Шаг за шагом, втягивая живот, уворачиваясь от покосившихся крестов и плит, прошёл матёрый чиновник, словно робкий мальчишка, через весь погост.

Немного времени прошло с тех пор, как выехал городской голова за ворота, но по другую сторону кладбища открылся перед ним вид прекрасный. Солнце поднималось, освещая другой берег реки, водица поблескивала под ногами, далеко с крутого склона. Смахнул градоначальник застрявшую слезу, достал из кармана часы. 2.30. Июльская жара на подходе.

Стукнул Илья Максимыч по карманам, да с досады шляпу о земь бросил. Вот оно! Что заполнит казну, да обеспечит ему безбедную старость. «Эй, Ермошка! Поехали домой!» — радостно крикнул голова потирая руки, развернулся, пошагал не замечая обсыпающихся на креповый пиджак плит. Кучер, тенью крадущийся за господином, мигом поднял фетровую шляпу и помчался к карете.

***

Новость на первой полосе «Летописца» о сносе старого кладбища в центре города и поиске зодчих для возведения хором на том месте, что открывает прекрасный вид на реку и чиновничьи палаты за краснокаменной стеной, стала последней для его редактора. Пашка Кроха — так кликали главного городского летописца чиновники. Простой люд звал уважительно — Павлом Кузьмичом.

Ссутулившийся маленький человечек шёл, спотыкаясь, по Большой Петровской, с коробкой перьев и неиспользованной бумаги подмышкой, перебирая визитки видных купцов и влиятельных чиновников, что собрал за годы работы. Пашка Кроха никогда не макал свой острый нос в мутные дела, щедро растрачивая чернила на похвалу решений власть имущих, но и народ поддерживая, изредка и осторожно, в его негодованиях. За что был любим и уважаем всеми, за то и лишился своей должности за пять лет до пенсии.

В первый же час, как его заменили на никому неизвестного писаку, он обзвонил (а к кому-то и лично наведался) всех с кем ручкался по-свойски, но везде получил вежливое «дорогой, ты пойми, кризис, нет мест».

«У этого проныры даже собственного листка на стене городских новостей нет!» — с досады плюнул бывший летописец и выкинул бумажки затертые с номерами личными, да адресами городских властителей. Решил Кроха свой листок расширять, писать сам о городских событиях только правду, что люба всякому чиновничьему и купеческому глазу, да с фотографиями. Авось, кому понравится самодеятельность, да к себе возьмет для связей с общественностью.

***

Частенько стал наведываться Илья Максимыч на кладбище. Дурного не подумайте. Рассвет встречать, да идее своей радоваться. Как ловко придумано. Вот только бы градозаступники всю малину не портили. Наследие, история. Тьфу. «Власть далека от народа», — говорят. Ну, как же так? Тяжко вздыхал, с легкой одышкой, городской голова, сидя на скамеечке в родном дворике, глядючи на новую горку и качели, что сменили старьё из его детства. Вкус шампанского, выпитого на торжественном открытии новой детской игральни, еще был свеж на губах.

Да что же это за место такое чудное! Вновь сошло на градоначальника озарение! Надо народную палату созвать, избрать туда видных горожан, из тех, что лояльны, ну и парочку противников, но не радикальных, что числом задавить можно. Потопить в ней всяческое возмущение сносом кладбища и строительством жилых палат по новейшим технологиям. Тем более, что дело полным ходом движется, карман тяжёл уже стал, и сундуки казенные наполовину наполнены после конкурсов на планы по сносу кладбища. А впереди еще планировка, строительство, облагораживание района. Потирая руки, градоначальник натянул кожаные перчатки на пальцы с французским (мужским!) маникюром. Середина осени, однако. Зябко.

***

«ВСЕ ЛУЧШЕЕ ДЕТЯМ: НОВЕЙШУЮ ДЕТСКУЮ ПЛОЩАДКУ ОТКРЫЛИ РЯДОМ С КЛАДБИЩЕМ»

Заголовок иллюстрировала фотография с пятилетним малышом, с улыбкой до ушей скачущим на деревянном коне в ярко-красных яблоках. На заднем плане — чугунные ворота и повалившиеся могильные плиты.

«ГОРОДСКИЕ ВЛАСТИ ИЗБАВЯТ ДЕТЕЙ ОТ ПУГАЮЩЕГО КЛАДБИЩА В ЦЕНТРЕ ГОРОДА» — гласил следущий заголовок. Но на фотографии мальчик уже не улыбался, а с опаской, все с того же коня, поглядывал на приоткрытые ворота позади себя.

Павел Кузьмич был очень доволен собой. Оторвав объявления о сборе детской одежды для дома призрения, он приклеил свой листок краешек к краешку с «Летописцем». И как обычно взял перо, чтобы исправить, жирно, ошибки в газете, где он проработал 15 лет. Ну, и в соседних, заодно.

«Городской голова организовывает Народную палату (тут появилась жирная запятая) которая будет обсуждать с боярами самые острые вопросы, волнующие горожан. Выборы пройдут через месяц. Правила будут огло(вместо зачеркнутой О появилась жирная А)шены через неделю».

Вот оно! Шанс снова вернуться в игру. Новая тема для листка тут же нарисовалась в голове у Крохи, ведь он хорошо знал, чем живет город. Он потуже затянул шерстяной шарф и отправился на старое кладбище.

Ворота не поддались с первого раза, что разозлило бывшего летописца не на шутку. Облысевшие ветки кустов цеплялись за вязаный шарф и едва не разодрали заграничный пиджак, надетый поверх вязаной толстовки (отчего щуплый бывший летописец казался солидным).

***

Через два дня на столе градоначальника появился листок. Заголовок гласил «КЛАДБИЩЕ ПОД СНОС. ДОМА МОЛОДЫМ СЕМЬЯМ». Фотографии обломившихся крестов, почерневших могильных плит с нечитаемыми датами и именами. На одном сидела жирная крыса. Узнав автора, Илья Максимыч взял листок, на котором ровным почерком было написано несколько имён, и вписал еще одно.

***

Павел Кузьмич отвечал каждому своему оппоненту. В каждом новом листке он разоблачал градозаступников и даже выступал публично, порицая их в заржавелости, бездействии и лицемерии.

Когда наступил день выборов, он был уверен в себе. Поручкался со всеми, кто так или иначе мог повлиять на исход собрания. Широко улыбнулся и нижайше поклонился городскому голове. Отчего тот любезно позволил поцеловать его украшенный изумрудом золотой перстень.

Все кандидаты в Народную палату должны были представить свои идеи, а после проголосовать за понравившихся участников. Павлу Кузьмичу не нужно было разглагольствовать о восстановлении связи народа с властью. Он знал, что уже сделал лучшее заявление.

Попытки искренних идеалистов заявить о себе пресекались снисходительными улыбками. Листки с голосования отнесли на подсчёт комиссии в комнату, скрытую за портретом (в полный рост, надо сказать) нынешнего градоначальника. Результаты огласил заместитель с бюллетеня, исписанного ровным почерком. Илья Максимыч подмигнул Пашке Крохе. Летописец был очень доволен.

***

Прошло десять лет браней, протестов градозаступников, но стройка все-таки завершилась. Да не одна.

Павел Кузьмич Кроха сильно постарел. Бессонница мучила его последние годы нещадно. Он медленно покачивался в кресле на мансарде верхнего этажа собственной квартиры, в доме, что построили на месте старого городского кладбища. Получил он ее абсолютно безвозмездно, отказавшись от ведения публичного листка и согласившись пораньше выйти на пенсию. Вот только обещанный вид на реку быстро сменился на стройку. Вместо треснувшей весенней реки старый летописец смотрел потускневшими глазами на строительные леса. Не испугал нового городского голову крутой склон, да и столичный голова приказал по всей стране хаты холопьи снести, да чертоги новомодные отстроить. А ослушаться никто не посмел

)

Alena Smeshnay

Blogger, mother, translator, and just a curious person

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade