ЕГОР КРИТ
«Если тебе будет скучно — пиши, сходим вместе на пляж» — такую записку я оставила на ресепшне-баре “Оазис-отеля”.
Формулировка, конечно, с флёром, но как еще тут извернуться, тем более, что в кои-то веки эта комбинация слов значит ровно то, что значит?

Мы познакомились накануне — в 7:30 утра автобус выбросил нас обоих в центре Малии, со словами «вам до конца улицы, ваши отели друг напротив друга», после чего мы искали наши отели полчаса по извилистым белёсым тупикам (и, конечно, они не были напротив). Он вызывает интерес — тоненький ребёнок лет 15, в идеально-черной одежде, идеальных очках, с идеальной стрижкой и парой белых наушников в ушах, в лице что-то азиатское и вместе с тем как будто непроницаемое и безразличное.
Так мы стали самой странной парой острова, стройный подчеркнуто-аккуратный подросток в выглаженных летних брюках и аккуратных футболках и девушка лет тридцати в мятой рубашке, шапкой сошедших с ума волос и белёсыми полосами от крема на ногах.
Я сказала ему, что он похож на звезду MTV на отдыхе и мы придумали ему кличку «Егор Крит». Так я и буду его называть.
Вместе с Егором мы смеемся над тем, что британцы приезжают в Грецию «подеградировать» и вместе с тем я знаю, что для Егора этот смех сродни тому, как моя бабушка каждый день садилась смотреть «Санта-Барбару» со словами «Я просто хочу проверить, насколько это плохо!».
Егор был в Малии не далее, как в июле, со своей старшей сострой 24 лет, которая, как и я, привезла книжки, а в результате нашла себе парня-бармена и друзей. Егор показывает фото, где она танцует на столе. Теперь подросток в отглаженных брюках приехал потусоваться перед началом учебного года и подарить подарки друзьям сестры — последняя поездка перед началом учебы в Что-то там экономической политики.
Ему не 15, ему 18, его папа казах, отсюда узкие глаза и быстрый загар, отсюда же постоянно обзывали в школе китайцем. Он живет в Медведково, у него дома полы с подогревом. На вопрос чем занимаются родители он отвечает что-то не очень внятное: но я чувствую прикосновение заботы и благополучия, в конце концов он один в Греции, предоставленный сам себе и бесплатным шотам. Два года назад ему вырезали аппендицит, три года назад в Барселоне его укусила медуза в лоб, в детстве на него упал улей с осами. Он заходит в море в солнечных очках (как мама), не плавает далеко и не любит камни под водой, пугается насекомых, боится цветов (в них шершни). Он разбил очки и не может разобрать цену на мороженое с карамелью.
Егор — тепличный ребенок и меж тем в нем есть что-то гораздо более бесстрашное (беспечное?), чего нет во мне (и никогда не было, это не вопрос возраста). Каждую ночь Егор идёт тусить на главную улицу, каждый день, после полудня, мы встречаемся «у заброшки», бетонного каркаса дома между нашими отелями, и идём на пляж. Каждое утро Егор выглядит таким же аккуратным, чистеньким и складным, как и накануне. Я завтракала, он нет. Я мажусь кремом в три слоя — он нет. Я лежу в тени, он нет. Я плыву до буйков, он плещется на мели. Я люблю прохладу, он жару. За ужином я беру греческий салат, он берёт курицу с картошкой и отодвигает вилкой салатный лист. Он рад быть в Малии, я не уверена, что всё еще не променяла бы её на свободную неделю в Москве.
Наши разговоры про цены на «Бризер», греческую лень, пользу витамина К, солнечные ожоги, фейковые футболки Levi’s и можно ли работать во время учёбы на первом курсе выстроили между нами какую-то систему взаимопонимания и дружбы. Мы не спасательный круг друг для друга, но неожиданная близость позволяет нам обоим забавляться, выстраивая невозможный в ином контексте диалог.
Иногда он роняет фразы, которые раскрывают для меня его жизнь с новый сторон: «Я не могу путешествовать каучсерфингом, потому что мама запрещает мне останавливаться у негров, арабов, молодых девушек и молодых мужчин, потому что могут быть геи. Остаются пожилые дамы, а они обычно просто не хотят таких принимать.»
«А правда, что когда татуировка на копчике — это значит, что из ЭТОЙ профессии?»
«Мне очень нравится французский, но моя сестра говорит, что в Париже все геи».
На пляже он рассказывает мне, что хочет быть стюардом. «Мама против и говорит, что это не престижно. Это официант на воздухе. Но это вообще не так».
Мне не хочется казаться ему чрезмерно опекающей или чрезмерно чопорной со всеми своими constraints (еда по расписанию, обязательно с овощами, спать по ночам, крем spf 50 раз в полчаса на всё тело, пить воду, шляпу на волосы, шезлонг в тень, йога по утрам на балконе). Я соглашаюсь пойти с ним на главную улицу.
После полуночи мы заходим в Energy bar, где играет выносящий мозг громкостью ремикс на No tears left to cry Арианы Гранде. Кроме нас никого. Бармен-албанец, знакомый Егора — без единого сигнала делает нам коктейль — и впервые со школы я выпиваю большой стакан редбулла с водкой. На улице зазывалы ловят редкие парочки и группы –ещё рано да и в целом, как говорит Егор, народ разъехался, в июле было в 10 раз больше людей и ещё веселее. Мы допиваем и идём к морю мимо обжимающихся подростков, хватающих за локти зазывал и распахнутых баров, откуда играют знакомые поп-мелодии.
На море темно и никого нет. Мы ложимся на лежаки самого дорогого отеля — ночью всё бесплатно, волны подкатывают прямо к ногам. Я забираюсь на шезлонг в туфлях, от водки с редбуллом меня клонит в сон. Мы смотрим на чернильно-синий горизонт.
– Скажи, а я кажусь тебе вообще счастливым человеком?
Я молчу несколько мгновений, потому что мне кажется, что этот вопрос задала я, и я немного сожалею, что его задала не я, это я бы хотела ощутить слова поддержки, я хотела бы поговорить с кем-то о том, что тяжелым грузом лежит на моём сердце. А я, я кажусь тебе счастливым человеком? А красивой? А причем здесь я? Какой глупый вопрос.
Я молчу несколько мгновений и честно говорю Егору, что он кажется уравновешенным и спокойным, а счастье — это внутренняя категория.
– Просто иногда бывает сложно… очень…
– Что такое?
– Ну…
Волны плещутся о наши шезлонги.
– Батя мой вообще. Очень сложный человек. Вот бывают семьи, где всё спокойно, а у нас СИЗО.
– В смысле?
– Ну он пьёт и…
– Бьёт?
Кивает.
– Мать бьёт?
– Нет.
– …
– Меня.
Я поворачиваюсь лицом к этому тоненькому подростку с оливковой кожи, типичному ребенку из благополучной семьи.
– Недавно он разбил дверь ванной, чтобы достать оттуда меня.
Я очень часто вызывал ментов. Я не знаю, что делать. И при этом я знаю, что я никогда мать не могу оставить с ним наедине. … А менты, ну это просто пипец. Я вот вызывал в июле, они зашли в залу, там папа смотрел чемпионат. И они уставились в телек и стали с ним обсуждать: «Ну как там наши?». А потом говорят мне: «Твой папа просто очень переживает за нашу сборную». Дали лист бумаги и говорят: «Пишите под диктовку: «Конфликт был разрешен до приезда полиции».
Я, конечно, что-то отвечаю в ответ ему. Я говорю ему о том, что счастливых семей почти не бывает. Говорю что-то про то, как важно отстроить собственную жизнь, но я говорю это скорее в море.
– Я вообще своим родителям очень благодарен. Они меня понимают и вообще всем меня обеспечивают. Если бы не это, то они были бы идеальными…
Волны бьются о шезлонг.
– Ты же слышала эту историю про трех девочек, да? 42 ножевых ранения. Это до чего их было нужно довести. Ужасно конечно, но я иногда об этом думаю. Как бы я… Но я вот еще думаю, стюардам иностранных авиалиний ведь можно иметь при себе электрошокер… Не знаю. … Пойдём обратно в бар?
Мы возвращаемся в бар напротив.
Я выпиваю еще две водки с соком, но не могу танцевать, не хочу голых британских тел, не хочу вишнёвый шот, не хочу светодиодные ушки и шарик с азотом не хочу. 29 y.o. fucking prude. Я обнимаю Егора в три часа ночи и ухожу спать, он остается один под песню Empire State of Mind.
Ночью я с кружащейся головой сижу на своём балконе у бассейна и слушаю, как на кафель падают сухие цветы.
Вокруг меня абсолютная тишина.