Кусочек Святого Петра
Святого Петра с пармезаном и томатами или с розмарином? — в растекающейся по липкому воздуху жаре лицо официанта дрожит как целлофан на ветру. Я пожимаю плечами:
-Можно и с розмарином. И стаканчик розового, пожалуйста, — акцент во французском заметен, но не выдает во мне русскую. Официант явно заинтригован.
-Одну секунду, — официант подмигивает и удаляется. Кажется, он пытается меня склеить. Как и всех девушек в маленьком корсиканском баре. Я закрываю глаза. Рука в сумочке нащупывает деревянную рукоятку новенького ножа. Главное не показать, что у меня нож. Вести себя, как обычно.
Он возвращается из туалета — глаза тревожные и больные. Ему плохо. Несварение. К тому же подозревает меня во всех смертных грехах. Я смеюсь как можно равнодушнее:
-Думаешь, я смогу отсюда сбежать? Мы же на острове.
Уголок его рта дергается:
-Замолчи. У меня голова болит, — его акцент заметнее моего. Он стопроцентный корсиканец, а значит, сам Бог велел плохо говорить по-французски. При одном взгляде на него мне инстинктивно хочется бежать. В горы, например, как это делали давным-давно корсиканские повстанцы.
Он начал насиловать меня, когда мне было десять. Моя мать вышла за него замуж и уехала из Москвы в Бастию, типичный южный город с зелеными ставнями, пальмами и нестерпимо красными домами. Потом она умерла. Мы остались одни и переехали на побережье Ла Марана: у него была там вилла. Я начала ходить в школу, завела друзей и пробовала называть его папой. А однажды вечером он пришел домой пьяный. Смотрел футбол. Я играла на полу. Когда его команда проиграла, он вдруг привлек меня к себе и поцеловал. Я не сразу поняла, что произошло. Но он целовал снова и снова. А потом попросил снять трусы и майку. Я подчинилась. Тогда он впервые попытался взять меня. Мне было больно. Я закричала. Он испугался и ограничился тем, что ударил меня и приказал замолчать. Потом я слышала, как он плакал, запершись в ванной. Ненавидел ли он себя так же, как я его?
После нашего первого раза он лежал на кровати и курил, как в плохих американских фильмах про подростков. И сказал:
-Ты ни с кем после меня не сможешь быть. Ты испорченная, ясно?
Я не поверила ему. Но он оказался прав. Мы с ним как пара инопланетян: весь наш народ умер, мы остались одни и волей-неволей вынуждены сосуществовать: ведь на нашем языке не разговаривает больше ни одна живая душа.
С тех пор, как умерла моя мама, я больше не выходила из дома. В школе сказали, что я хочу перейти на домашнее обучение. Я никогда не оставалась с другими людьми без него. Каждые несколько дней он занимался со мной сексом. Он уверял, что мне понравится. Пару раз мне действительно было с ним сносно. Но большую часть времени я не чувствовала ничего. Первое время меня трясло от стыда, хотелось плакать и звать на помощь, а потом секс превратился в неприятную процедуру без анестезии. Надо сжать зубы и терпеть. Само пройдет.
Он уходит в туалет. Я делаю глубокий вдох. Отпиваю бокал розового вина — на Корсике чудесные вина — и иду за ним. Туалет находится за кухней, все звуки оттуда заглушаются криками поваров, вентиляторами и морем. Я вхожу, достаю нож и стучусь. Мне повезло стащить нож на днях: я давно ждала такого случая.
-Занято, — кричит он. Я стучу второй раз и тихо добавляю:
-Это я, — два магических слова. Сезам, откройся!
Он отпирает дверь. Прежде, чем нанести удар, я смотрю в его водянистые глаза. Любил ли он меня когда-нибудь? Я никогда не узнаю. Я наношу удар за ударом, считая про себя «один, два, три…», пока не насчитываю девять. Столько лет я провела в заточении. Он падает, харкая кровью. Удивительно, насколько смерть выглядет искусственной. Меня не покидает ощущение, что в жилах отчима тек клюквенный сок. Несколько секунд я все еще не верю, что он мертв. Но потом грубо толкаю его ногой: он не двигается. Он ушел. Навсегда.
Я возвращаюсь на свое место. В теле приятная расслабленность, как после тяжелой работы.
-Ваш Святой Петр, прямо от райских ворот, — улыбается официант, ставя передо мной рыбу. Я усмехаюсь ему в ответ:
-Ключи от них он мне вряд ли предложит, — и отправляю в рот первый кусок. Прежде, чем обнаружат тело, у меня есть еще минут десять. Хватит, чтобы доесть нежнейшее филе из рыбы. Свобода — это все, что нужно цивилизованному человеку для счастья.
