Выглядит как ученик духовной семинарии, дьячок, в несуразной жилетке, рубашка эта стиля матрас, ну знаешь, в полоску. Хотя, откуда я знаю как выглядит семинарист, а дьячок? Выходит к микрофону, и ничто не предвещающе поет прекрасным, чистым как родник под образами в Саржином Яру голосом. Лицо его преображается, и рука похлопывает в такт по бедру, а культей другой он вальсирует в воздухе. И как обычно бывает в таких ситуациях ты прощаешь ему рубашку эту, матрас на ней. Пусть ходит, мне не жалко, с таким тенором хоть матрас, хоть в разведку.

Хор Одинокий Сердец Сержанта Пеппера на арене старого харьковского цирка, и пахнет вокруг настойчиво — слонами и лошадьми и потом молодых гимнастических тел. 110 лет, висит поздравительная цифра под куполом, который того гляди и рухнет, но держится. Как ты и я этой весной, этими годами такими полными отчаяния и глубоководных, как рыбы — надежд. Ой что это так страшно трещит, спрашивают девушки рядом, и звук прожекторов сливается с настоящим громом снаружи. Хор заводит нашу, народную Я же своей рукою сердце твое прикрою, можешь лететь и не бояться больше ничего. Я снимаю и шлю видео папе, по вайберу, по таким новым технологиям. В каком-то 97 он мне подарил кассету Агаты Кристи, с них уже и сторчалась половина,Цой разбился как море об скалы. И музыка русский рок — звучит как приговор. Но 97й не вычеркнешь. Хорошо поют, отвечает папа.

Вокруг столько разрухи, неотреставрированной лепнины, деревянных неудобных скамеек, этот цирк требует на арену клоуна с кровавым шрамом вместо рта, но он, как известно, уехал, а мы остались. Чтобы жить и работать. Лететь и не бояться больше ничего.