Морфология слона

За последний год я прочитал, в пересчете на бумагу, килограммов 5–6 книг, анализирующих причины нынешнего глобального кризиса либеральной демократии. Тем, кто об этом кризисе пока не слышал, лучше прекратить чтение прямо здесь, потому что пересказывать пять килограммов близко к тексту я не готов.

Проблема с большинством этих книг заключается в том, что они напоминают суждения слепых экспертов из известной суфийской притчи о форме слона, в зависимости от той его части, которую каждый в данный момент ощупывает — с той разницей, что они по крайней мере не предлагают проектов реформы этого слона. Теоретически надо бы докопаться до каких-то фундаментальных законов развития общества с тем, чтобы предложения реформ были на чем-то основаны, но весь корпус социальных наук убеждает (меня по крайней мере), что если такие законы существуют, мы пока очень далеки от их понимания, а скорее всего их просто нет в помине — по крайней мере в том смысле, в каком такие формулируются в физике. В итоге мне пришло в голову привести собственный анализ кризиса — самый поверхностный, конечно, потому что для достаточно глубокого у меня нет ни доступа к данным, ни навыка их освоения. Те, кому такой анализ покажется дилетантской чепухой, могут в этом месте перейти к более душеполезным занятиям.

Возьмем традиционный спектр политических ориентаций — тут я сразу оговорюсь, что он, на мой взгляд, устарел и давно не отражает реальности, но если нет лопаты, приходится ковырять детским совочком. Отбросим совершенно экстремистские фланги как неконструктивные: нацизм и теократию справа и революционный бомбизм слева. У нас, при минимальном разрешении, остается справа традиционный консерватизм в духе Эдмунда Берка, а слева — радикальный реформизм, может быть по образцу марксистских оппортунистов, которыми мое поколение стращали в юности. То, что я называю либерализмом, независимо от многочисленных практик употребления этого изнасилованного термина — примерно центр спектра, хотя и не точка. Правые, которые относят весь остальной спектр к левым (ругательство в США — левый либерализм), в принципе не обязательно против любых реформ, но считают, что они должны проводиться крайне редко и осторожно, с полным уважением к традициям и обычаям. Устройство общества не представляется им идеальным, но они уверены, что попытки исправления сплошь и рядом ведут к еще большим неприятностям. Нынешние левые, полагающие всех прочих правыми (универсальное ругательство — неолиберализм), считают, что общество построено на явном или скрытом угнетении меньшинств, вместе составляющих большинство человечества, и что необходим целый комплекс радикальных изменений, по возможности сразу и одним пакетом, в результате чего воцарится справедливость, которую надо будет лишь слегка корректировать.

Что касается либералов, то они занимают в этом спектре позицию, которую полагают более моральной, чем правая, и более реалистичной, чем левая. В отличие от правых они уверены, что реформы необходимы и неизбежны. В отличие от левых они считают, что реформы не должны быть слишком радикальными и в одном пакете, потому что это будет капитальный ремонт механизма, в котором мы заведомо мало что понимаем. В отличие от тех и других у либералов есть неплохой послужной список: сравнительно толерантное и зажиточное общество, в котором многие из нас сегодня живут — в основном их заслуга. Более того, демократия, которой эти заслуги приписывают, тоже в значительной степени дело их рук — со всеми ее провалами и язвами. У либералов нет проекта совершенного общества, будь то прошлого или будущего, у них есть только проект совершенствования.

Чем же метод либералов отличается от смежных? Лучше всего это описал философ Карл Поппер, которого курьезным образом в Америке нередко зачисляют в правые — видимо потому, что ярлык либерализма там навесили на левых. За цитатами лезть на буду, перескажу как помню. Реформы, которые кажутся необходимыми, надо проводить по возможности минимальными дозами, оставляя при этом путь к откату, если мера себя не оправдала, поскольку всех последствий переделки общества мы предугадать не в силах — «научной» социологии, то есть допускающей эксперименты и предсказания, у нас не было и нет. Примеры можно приводить без числа, вот один: именно так Великобритания на протяжении XIX века (отчасти даже XX, если вспомнить суфражисток) превратилась из аристократической олигархии в демократию. Это также хорошая иллюстрация того, что не либерализм следует из демократии, а наоборот. Отличие от обоих флангов очевидно: правые постоянным сдерживанием выхлопного клапана могут привести к социальному взрыву, левые недалеки от того, чтобы стать инструментом такого взрыва; либералы, закрывая и открывая клапан в зависимости от обстоятельств, выискивают маршрут без катастроф и успешно с этим справлялись — по крайней мере до вчерашнего дня.

Однако и в доктрине либерализма, и в гипотезе Поппера есть дефекты. Исторически либерализм, как нетрудно заметить, неразрывно связан с идеей прогресса, центральной для «большого» XIX столетия, то есть вплоть до Первой мировой войны. В ту пору прогресс считали чем-то вроде встроенного в историю механизма, a machine that goes by itself — по аналогии с неверно понятым механизмом биологической эволюции, который полагали целенаправленным восхождением к снежным вершинам духа. Главным теоретиком и лоцманом эпохи был Герберт Спенсер. Эта идея развеялась в окопах Франции и Фландрии, да и в биологии ее всерьез давно никто не придерживается.

Поппер, который и теорию биологической эволюции одно время считал заблуждением (хотя впоследствии передумал), пришел на выручку с вышеописанным решением проблемы: хотя встроенного прогресса в истории нет, мы в состоянии реализовать его путем последовательных ограниченных реформ, всегда оставляя себе путь к ревизии. Но и такое решение, если к нему присмотреться, выглядит нереальным, поскольку в мире, где действует второе начало термодинамики, даже самые осторожные сдвиги часто нельзя развернуть на 180: случайно насыпав в чай вместо сахара соли, мы уже не извлечем ее обратно. Еще существеннее то, что в реальной жизни эффективных результатов обычно можно добиться лишь в несколько этапов, и при этом выгоды и риски промежуточных неочевидны. Прыгая по расходящимся льдинам к берегу и наткнувшись там на медведя, пускаться в обратный путь бесполезно. Некоторые решения на бумаге выглядят гораздо элегантней, чем возможные результаты их воплощения в жизнь.

Другая проблема либерализма, наглядно обострившаяся только в последнее десятилетия — это его отношения с демократией, которую, в ее современном виде, именно он и породил. Во-первых, знание истории подсказывает, что либералы всегда относились к демократии осторожно, принимая близко к сердцу предостережение Аристотеля о ее неминуемом «стасисе», то есть вырождении в социальный конфликт. Расширение электората и в Соединенном Королевстве, и в США было постепенным, как бы с оглядкой на еще не сформулированный тезис Поппера. Подозрительность отцов-основателей США в отношении ничем не ограниченного народовластия была очевидной: они сформулировали ряд условий, начиная с Конституции, полагающих пределы полномочиям электората, во избежание подавления мнений меньшинства. Они всячески избегали говорить о «демократии», предпочитая ей «республику».

Во-вторых, незачем объяснять, что сегодняшнее понимание демократии сильно отличается от античного: она не прямая, где большинство вопросов решается простым большинством голосов избирателей, а представительная, в которой, будучи однажды избранными, правители до следующих выборов принимают решения сами. Несмотря на рост авторитета опросов общественного мнения многие считают, что это создает фактическую олигархию политических элит, далеких от реальных интересов народа. Этим объясняют резкую реакцию со стороны электората во многих демократических странах — то, что называют сильно расплывчатым словом «популизм».

Успешную эволюцию стран, условно говоря, свободного мира за послевоенные десятилетия относят именно на счет демократии, вынося либерализм за скобки — Аристотеля нынче читают нечасто. Отношения либерализма и демократии, по крайней мере до последнего времени, были симбиотическими, их можно сравнить с экипажем железнодорожного состава и его локомотивом: без последнего никакого движения не будет, но курс все же прокладывает машинист. Прибыв из пункта А в пункт Б мы знаем, что приехали на поезде, о машинисте мало кто вспоминает. Сегодня пассажиры в вагонах явно бунтуют, требуя участия в разработке курса — фактически перевода каждой стрелки по результатам всеобщего голосования. Сторонники такой идеи иногда приводят в пример Швейцарию: забавный образец индукции из одного случая. Тут бы лучше вспомнить Афины, где Перикла сменил Клеон и без труда развернул общественное мнение в обратную сторону.

Что, собственно, плохого в возможном разводе симбионтов? Сама метафора подсказывает ответ: по отдельности они просто не выживут. Либерализм породил представительную демократию по той простой причине, что это его естественная секреция: постулируя равенство, автономию и достоинство любой человеческой личности, нельзя наделять реальные личности различным социальным статусом и правами. Кроме того, либеральные институты должны быть защищены даже от демократии. Демократия в отсутствие либеральных институтов неизбежно приводит к стасису, хотя и не обязательно в точном аристотелевском смысле — если примера Афин недостаточно, то можно набрать лукошко самых современных, Турция, Венгрия, Италия, Индия и вся выстроившаяся за ними очередь. И даже не в этом дело: невозможность прямой демократии в современных условиях — это не только утопичность всеобщего голосования по огромной повестке дня сегодняшних государств. Что делать, если электорат раскалывается почти ровно посередине, и эти льдины продолжают расходиться? Ведь именно так произошло с Брекзитом в Соединенном Королевстве и с избранием Дональда Трампа в США. Не упоминая уже о том, что ксенофобия, главный камень преткновения в этих обоих случаях, не у каждого заслужит уважение.

Никаких разумных советов по преодолению этого цугцванга у меня нет, но я их и не обещал. Я просто попытался показать, насколько это можно в таком коротком тексте, что поиски положительной стороны в происходящем могут затянуться. Мы явно склонны к иллюзиям и экстраполяции сегодняшней ситуации надолго вперед: если последние 200 лет прошли неплохо, пусть и не без неизбежных неприятностей, то почему бы и последующим двумстам не пройти так же? Да потому, что нам здесь никто ничего не должен. Примерно та же история, что и с демократией, похоже происходит с рынком: мы привыкли видеть в нем единственный надежный механизм по обеспечению благосостояния, но на самом деле не понимаем его эволюции и возможных девиаций. Мы видим мир как нечто в целом к нам благорасположенное — без каких-либо фундаментальных гарантий. Мы так и не освободились от докоперниковских иллюзий, полагая себя чем-то более ценным для мироздания, чем суслики или планктон.

Тут, конечно, можно вспомнить, что вся письменно засвидетельствованная история человечества, если изобразить ее диаграммой, выйдет чем-то вроде корявой синусоиды, где за периодами экономического и духовного расцвета обычно следуют более или менее темные века. В конце концов мы ведь уже договорились, что прогресс ни во что не встроен. Перезимовали в прошлый раз, попробуем и в этот. Беда, однако, в том, что амплитуда этой синусоиды с каждым разом расширяется, и выход из следующего пике не гарантирован. Сейчас появился новый жанр эсхатологической литературы — вместо прежних страшилок из «Откровения» и римской истории в ней оцениваются реальные экзистенциальные риски, ставящие на карту судьбу всей цивилизации и самой планеты. Не буду давать широкого обзора, но вот пара интересных сценариев. Чуть ли не каждый год мимо Земли пролетает тот или иной астероид, чудом ее не задевая. Казалось бы, этот риск можно отмести, дескать деды выжили — и мы как-нибудь. Но вся наша история, жалкие 5000 лет — мгновение в жизни вселенной и галактики, да и то динозаврам прилетело. И если завтра возникнет реальная угроза, какие механизмы для международного сотрудничества и предотвращения мы мобилизуем, если внутригосударственные уже едва функционируют?

А если кому-то этот сценарий кажется слишком голливудским, вот куда более вероятный, предсказуемый и, возможно, неминуемый. Глобальное изменение климата на фоне небывалого роста населения планеты уже мало у кого вызывает сомнения, сегодня любое стихийное бедствие причиняет неизмеримо более крупный ущерб, чем в начале нашей эры. Многие специалисты обещают в ближайшие десятилетия точку невозврата, после которой все живое вымрет. Но климатологи тут скорее оптимисты, потому что угроза гораздо ближе. Экологическое опустошение и оскудение водных и сельскохозяйственных ресурсов вызовет такие стрессы и массовые миграции, по сравнению с которыми нынешние будут выглядеть организованным туризмом. Такой наплыв мгновенно переродит все нелиберальные демократии в вооруженные до зубов деспотические твердыни. А если вспомнить, что в наиболее угрожаемых регионах как раз и сосредоточены эти твердыни с ядерными арсеналами, предсказать развитие событий несложно. Не факт, что триумфальное распространение либеральных демократий обеспечило бы предотвращение катастрофы, но их вымирание явно не облегчит задачи. И в этой ситуации пример Швейцарии уже никому на ум не придет.