Прощай, Эдичка!

Alexei Tsvetkov
Mar 18 · 7 min read

Мемуары и о самом себе писать непросто, когда в голове нарастает гул от проходящего времени, а о другом человеке, с которым не виделся уже лет сорок, совсем гибельное дело — тем более, что человек этот жив, и может свериться с собственной памятью. Легче писать пасквиль, но это как раз совсем в мои намерения не входит. Скорее что-то вроде прощального ностальгического портрета по памяти.

Почему-то один из первых мысленных кадров в этих воспоминаниях — пикет у здания New York Times в Нью-Йорке, год 1976. Формально участников два — Лимонов и еще другой тогдашний общий приятель, о котором лучше умолчу, чтобы действительно не скатиться в пасквиль. Меня попросили присоединиться потому, что я лучше обоих владею английским и смогу объяснить интересующимся суть претензий. А вот сути я как раз теперь не помню, вроде бы речь шла о том, что газета игнорирует проблемы творческой эмиграции из СССР. У нас с собой есть соответствующий лозунг на куске картона, но донести суть претензий до публики как-то не очень получается — то ли публика туповата, то ли мой английский еще не на достаточной высоте. Интересующихся, впрочем, почти нет, редакция нас игнорирует, а полиция просто отогнала от входа, чтобы не путались под ногами, и забыла. Проторчав так часа три, мы нашариваем скудную мелочь и отправляемся промыть горло.

Впервые имя Эдуарда Лимонова я услышал в одном московском литературном салоне, который посещал незадолго до эмиграции, рассказывали, что он зарабатывает шитьем брюк и продает желающим собственноручно изданную книгу стихов. У меня с друзьями в ту пору готовился к выпуску машинописный альманах «Московское время», но мысль о том, что самиздат можно продавать, то есть жить, хоть и очень недолго (примерно полдня в пересчете на тогдашнюю жидкую валюту), прямым литературным трудом, нам в голову не приходила. Мы потом этот вопрос обсуждали в своем кругу, пробовали иронизировать, но явно со слабой позиции. А затем обстоятельства сложились так, что Лимонов оказался одним из первых, с кем судьба свела меня в Нью-Йорке — уже не помню, кто познакомил, кажется художник Саша Косолапов.

В том, что это знакомство обернулось дружбой, у меня и тогда не было сомнений, и поныне нет, хотя обстоятельства мне по сей день неясны. До этого, в Москве, дружеский круг состоял почти поголовно из поэтов и фактических единомышленников. Лимонов, конечно, тоже был поэт, но стихи в те первые полгода не были главным поводом к общению, а общих точек в мировоззрении было маловато. В его номере в отеле Winslow, на описание которого я времени тратить не буду (он сам это прекрасно сделал), висел портрет полковника Каддафи, который я научился не замечать, на электроплитке обычно стояла огромная кастрюля со щами, а запивали мы большим количеством отвратительного дешевого вина, от которого наутро голова раскалывалась неделями. Временами мне казалось, что пунктов для достижения согласия нет ни одного: он бунтовал против всего, а у меня в ту пору взгляды были скорее правые и охранительские, строго антисоветские, как и у большинства политэмигрантов, хотя позиция универсального нонконформиста и выглядела соблазнительной. Его пантеон (и культ) героев всегда вызывал у меня оторопь. Его знакомые из троцкистской партии повергали меня в ужас. И тем не менее, возвращаясь со смены несусветно ранним утром (я тогда работал вахтером в многоквартирном здании и носил форму вроде полицейской — те, кто меня знает или хотя бы видел, могут злорадно вообразить), я часто сворачивал к нему, благо было по дороге. Щи и вино.

Полгода спустя я перебрался в Сан-Франциско — там была своя компания, сколоченная еще в Остии, неведомый Тихий океан и много всего другого. Но я скучал по Нью-Йорку, по тамошней бестолковой эмигрантской богеме и по Лимонову. Это было задолго до всякой электронной почты, на закате жанра личной переписки, но он тогда был единственным человеком в США, с которым мы в буквальном доэлектронном смысле переписывались — если не считать Иосифа Бродского, вся переписка с которым ограничилась одним письмом — моим. И теперь уже, точно так же, как своим старым друзьям в Союз, я вставлял в адресованные ему письма стихи, а он — в свои. В ту пору как раз начала выходить книга «Это я, Эдичка», вначале отрывками в эмигрантских журналах, на Лимонова посыпался шквал ругани и проклятий за то, что он не такой, какими эмигранты хотели себя видеть и выглядеть в глазах мира. От перечисления имен лучше воздержусь.

Со стихами Лимонова я впервые вплотную столкнулся не в пору наших ньюйоркских приключений, а позднее, когда, познакомившись с Сашей Соколовым, приехал к нему из Сан-Франциско в гости — он тогда преподавал в колледже в крохотном городке на берегу озера Мичиган и попутно писал «Между собакой и волком». У него оказался большой ворох лимоновских стихов: Бродский, с которым, как хорошо известно, у Лимонова в дальнейшем отношения не сложились, похвалил их и рекомендовал издательству «Ардис» опубликовать книгу, каковое издательство отдало рукопись Саше с целью отбора. Эти стихи мы взапой читали другу другу вечерами вслух, и Лимонову наше восхищение явно польстило, когда я ему потом при встрече об этом рассказал. Память тогда была покрепче, кое-что я еще помню наизусть:

Когда с Гуревичем в овраг

спустились мы вдвоем

то долго не могли никак

мы справиться с ручьем

Большая лаковая грязь

мешала нам идти

А мы с Гуревичем как раз

собрались далеко…

Этот первый сборник стихов вскоре вышел в «Ардисе», а вот на «Эдичку» у них рука не поднялась, роман опубликовало ньюйоркское издательство «Руссика». У меня до сих пор хранится экземпляр с дарственной надписью, правда уже распавшийся на лоскуты от частых просьб почитать в ту пору, когда он был еще библиографической редкостью.

Денег в те времена первопроходства было крайне мало, но когда они заводились, я развлекался довольно однообразно: садился в трансконтинентальный автобус и через два с половиной дня оказывался в Нью-Йорке. Лимонов тогда работал дворецким в миллионерском доме на Sutton Square над Ист-Ривер, особняк в три этажа, но мы по привычке клубились на кухне. Сам миллионер стабильно отсутствовал, но был русофил, и в доме попадались разные небезызвестные гости — то Ахмадулина, то Евтушенко. Я в свои нечастые наезды застал только одного плейбоя-поляка с девушкой, которая оказалась дочерью польского писателя Тадеуша Конвицкого, и которую я поразил тем, что читал книги ее отца, хотя большой пользы я этим не добился, плейбой был цепок и хваток.

Я, собственно говоря, и познакомил их с Сашей, мы все вместе сошлись по разным поводам в Сан-Франциско, и Саша с Эдиком мгновенно подружились, как будто только и ждали этого момента. Вообще я помню, что заочно все опасались встречи с ним, ссылаясь на репутацию, но личный контакт обычно с лихвой рассеивал все сомнения. Впрочем, с Соколовым этого периода инкубации кажется не случилось, стихи полностью расположили его в пользу Лимонова.

Собственно говоря, Лимонов оказался в Калифорнии в соответствии с совместными планами отдыха на природе. У его тогдашней подруги, вернее у ее отца, был обветшалый дачный дом под Санта-Круз, туда мы и прибыли на неделю, — эта, допустим, Синди (имя вымышленное) с Лимоновым, ее подруга и я. Отдых получился вроде романа Станислава Лема о цивилизациях, контакт между которыми проблематичен. Синди с подругой привезли с собой какую-то квантовую соковыжималку и весь день давили в ней сельдерей с морковкой, брат Синди, наездами из Сан-Франциско, варил в котелке грибы, явно не грузди, и потом вел молчаливое внутреннее наблюдение за их эффектом. Мы с Эдиком закупали с утра голову тунца и полугаллоновую бутылку самой дешевой водки, варили уху и употребляли все это под задушевный разговор. Оба лагеря наблюдали за повадками друг друга с нескрываемой опаской и состраданием.

Все мы вместе, я, Саша и Эдик (он к тому времени уже отбыл в Париж), сошлись потом еще раз на самой большой на моей памяти конференции по русской эмигрантской литературе в Лос-Анджелесе, где сколотили нечто вроде молодежной оппозиции старым совписовским кадрам, понимавшим литературу как продолжение борьбы с советской властью другими средствами. Организаторы (в первую очередь Ольга Матич, в ту пору из Университета Южной Калифорнии) сумели собрать какие-то немыслимые гранты, и мы ели изысканные ланчи на ресторанной террасе под аккомпанемент струнного квартета, в компании приглашенных для солидности американских знаменитостей — помню только Эдварда Олби, которые упорно отмалчивался в течение всего события: мы-то знали, кто он такой, а вот он нас не знал и вряд ли хотел знать. А потом на чьей-то взятой в долг крошечной машине мы отправились в турне по калифорнийским университетам, читая кто что мог. На подъезде к Беркли нас застиг на мосту апокалиптический ливень, казалось, что машинку того и гляди смоет в бухту. Но твердая рука Соколова вырулила — меня Лимонов предпочитал за баранку не пускать, а сам считал это искусство бесполезным. У меня сохранилась с тех пор фотография: мы все трое сидим в чьей-то гостиной в Монтерее и неулыбчиво смотрим в объектив, так распорядилась фотограф. Она оказалась права, улыбаться было рано.

Все это — события сорокалетней давности, и с тех пор мы не виделись не разу. Мне трудно понять, был ли это случай или закономерность, но думаю, что скорее последнее. Он был бесспорно одним из самых талантливых и обаятельных людей, которых мне посчастливилось в жизни встретить. Я люблю его стихи по сей день, и еще он внушал непоколебимую уверенность, что никогда не сделает за твоей спиной чего-нибудь такого, чего не сделает у тебя на глазах.

Все его идеи и планы, ставшие впоследствии достоянием широкой гласности, я в ту пору старался смести под ковер, рационализируя их как эстетическую позицию эксцентрика, ни на какую другую у него в ту пору не было ни сил, ни средств, несмотря на все эти игры с троцкистами.

Все, конечно, коренным образом поменялось, когда в российской власти образовались пустоты, он получил платформу и ангажемент. И меня нисколько не удивило, что все эти толпы мальчиков и девочек, из которых изъяли внутренний компас, к тому же заведомо фальшивый, пошли за ним, я испытал на себе силу этого обаяния. Но само по себе оно ничего бы не стоило, эта штука есть у каждого удачливого демагога. Тот факт, что это совпало с литературным даром — статистическая случайность, у меня допустим, не совсем совпало, но мальчики и девочки вряд ли об этом подозревают, они верят ему на слово. Какое-то время я пытался закрывать на это глаза, оправдывая себя тем, что противник у нас общий, и что его шансы на успех никакие. Все по-прежнему так, но эта трансформация зашкаливает, и я больше не в состоянии водить за нос самого себя.

Судя по всему, это история без продолжения. Но жизнь ведь вообще история без продолжения, и об этой перевернутой странице я в любом случае нисколько не сожалею. С непременным условием, что она перевернута.

Память — странный суфлер. Почему-то всегда, когда я о нем вспоминаю, первым всплывает похмельное ньюйоркское утро, мы сидим на скамейке где-то на Union Square и курим джойнт. Подходит черный человек и просит затянутся, спрашивает, «А сами кто будете?» — «Поэты», — отвечает ему Лимонов. — «Понимаю. У нас тоже был великий поэт». — «Кто?» — «Пушкин».

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade