В рамках III Львовского медиафорума состоялся доклад журналистов о работе во время военных конфликтов. Аркадий Бабченко (“Журналистика без посредников”, Россия), Павел Решка (“Tygodnik Powszechny”, “Polskie Radio”, Польша) и Левко Стек (“Радио Свобода”, Украина) о том, как война меняет людей по обе стороны объектива камеры и как, пережив все ужасы военного времени, остаться человеком.

Аркадий Бабченко, “Журналистика без посредников”

Как война меняет людей? Когда мы начинали свою карьеру, то были стройными голубоглазыми блондинами, а сейчас — мы лысые и старые сидим перед вами.

Война страшна не тем, что там отрывает руки-ноги. Она страшна тем, что там отрывает душу.

Война имеет на общество тот же эффект, что и публичная казнь — она снимает запреты и уровень “нельзя” практически исчезает. Если можно убивать людей, значит можно все. И вот это делает жуткие вещи с твоей психикой и мировоззрением, переворачивает все ценности с ног на голову.

Сначала каждый из нас думает, что я — это центр вселенной, единственный и неповторимый, меня не убьют. А потом тебе в бронежилет прилетает кусок железа и ты понимаешь, что ничего подобного. Оказывается, я такой же кусок плоти и мяса как все. Я так же могу валятся на обочине с пробитой грудью. И ты это понимаешь мозгами, чувствуешь своим мочевым пузырем. И это меняет тебя полностью.

Снятие запретов — самое страшное, что происходит во время войны и это огромная проблема, которая будет после. Там все просто: черное и белое, свои и чужие. Причем круг своих сужается до пределов тех людей, с которыми ты общаешься лично. По-настоящему свои — это твой взвод. Соседний батальон — только на половину.

Когда человек возвращается с войны в мирную жизнь и смотрит на людей — они свои даже не на треть. У тебя возникает ненависть к мирным людям, к гражданскому населению. Тебе просто хочется начать их убивать, потому что “я там, а вы то здесь что?”

На войне черное — это смерть; белое — все остальное.

Человек — это химия. Мы живем всеми теми гормонами, которые вырабатывает наш организм. При постоянном нахождении под страхом смерти, в напряжении и ожидании, организм перестает вырабатывать гормоны, отвечающие за положительные эмоции. У тебя уходит радость, доброжелательность, любовь. Но при этом гипертрофируется ненависть, агрессия, желание убивать. Химия твоего организма становится совершенно другой.

Возвращаясь к мирной жизни, первые пол года ты просто не можешь улыбаться. Организм перестраивается очень сильно. Мне на это понадобилось лет пять. Умение любить возвращается последним.

Это необходимо лечить, нужна реабилитация. Обязательно должна быть государственная программа. И это та проблема, с которой Украина столкнется в послевоенный период в полном объеме. Об этом нужно задуматься уже сейчас.

Павел Решка, “Tygodnik Powszechny”, “Polskie Radio”

Моя первая война была больше двадцати лет назад. Первой горячей точка — Руанда. И я сейчас думаю, что у меня осталось в душе? Это же был первый раз, когда я увидел убитого человека и услышал выстрел.

У меня осталась ночь с очень красивой чернокожей девушкой, за которой в нормальное время я бы, наверное, ухаживал. Мы сидели ночью в комнате и она рассказала, как соседи убили ее семью. А она просто спряталась на чердаке, все это видела и слышала. Потом была история о том, как ей удалось пережить эту войну. Красивой девушке за свою жизнь ей приходилось расплачиваться собственным телом. Всю ночь она говорила о том, как ее изменила война. Я тогда до конца не понял всего того, что услышал. Но я понял, что если я еще буду ездить в горячие точки, то мне будут интересны истории людей, которых коснулось горе.

Из любой горячей точки я всегда привожу истории. Я всегда думаю о том, что именно привез с войны.

В лагере беженцев, в Дженине, [после антитеррористической операции “Защитная стена”, проведенной Израильской армией] я встретил старого араба, который что-то копал ложкой. Я спросил его, что он делает. Он ответил, что там, под завалами, возможно его сын. И так как некому помочь, он пытается его откопать самостоятельно.

Когда вы видите сына, который вытаскивает из-под земли своего отца, чтобы перезахоронить, тогда вы понимаете, что это — настоящая война.

Из Грузии остались молодые солдаты, которые поехали побеждать [Южную] Осетию, а потом вытаскивали тела своих погибших друзей из бронежилетов. Когда солдата убивают, его нельзя просто так похоронить, у него могут быть гранаты или снаряд, поэтому его нужно раздеть. И вот одна история — глаза этих молодых солдатиков, которые должны были победить, а им пришлось раздевать собственных друзей.

В Грузии я работал с журналисткой, которая впервые работала на территории военного конфликта. Мы добрались до буферной зоны. Там каждый вечер горели дома, были смерти, люди жили в подвалах. Но она, как мне показалось, была разочарована. Она не думала, что война — это дом, ей казалось, что это наступление и взрывы.

Вот эта женщина, которая завтра погибнет, потому что сюда не может доехать врач, а она не может снизить давление — это настоящая война.

Она меняет людей очень внезапно. Вы возвращаетесь и думаете: “Возможно я чуть более циничен, возможно у меня шутки пожестче”. Все как-будто в порядке. Когда впервые видишь убитого человека, тогда понимаешь, что ты не наблюдатель, ты не бронированный. Тогда начинаешь задумываться, что это меняет тебя очень серьезно. Вспоминаешь каким ты был и каким вернулся.

Я приехал на Форум вместе с женой, и вчера мы с друзьями ужинали вместе. Кто-то спросил о чем я буду говорить в своем выступлении. Я ответил: “О том, как война меняет людей”. А жена добавила:

Она меняет людей. Когда ты приезжаешь домой, у тебя война в глазах. Когда ты ложишься спать, ты плачешь. Она меняет не только тебя, она меняет жизнь всей нашей семьи.

Левко Стек, “Радио Свобода”

Я уже год работаю на Донбассе [военным корреспондентом]. За это время я уяснил для себя, что если бы не журналисты, этой войны бы не было. Точнее, если бы не медийщики, которые перестали быть журналистами в России. Я убежден, что именно российская пропаганда породила ее. Сотни и тысячи смертей, все эти разрушения, весь этот кошмар, который мы видим на Донбассе, стал возможным благодаря работе “журналистов”.

Сегодня я бы хотел поговорить об объективности. Это может показаться банальным, возможно, интереснее было бы рассказать как выглядят человеческие мозги. Я убежден, что без объективности, о которой многие забыли, не было бы всех этих смертей.

Объективность на войне — это не про журналистские стандарты, не о точности информации и не про качество материалов. На Донбассе я убедился в том, что объективность — это о человеческих жизнях.

Местные жители в прифронтовой зоне рассказывают о том, что “кровавая киевская хунта уничтожает народ Донбасса, обстреливает наши дома”. Когда ты спрашиваешь, а откуда они взяли эту информацию, то 90% отвечают: “Из новостей”.

Я не уверен, думают ли журналисты каналов “Life News” или “Звезда”, рассказывая об очередном “распятом мальчике” или “замученном снегире”, что это влечет за собой смерти.

Вы, наверное, можете иронично засмеяться, увидев очередной опус Дмитрия Киселева, а люди в Горловке, Дебальцево, Енакиево, и даже в Славянске воспринимают это за чистую монету.

Конфликт на Востоке Украины — это, конечно, не гражданская война, потому что он инспирирован руководством другой страны. Но было бы не честно сказать, что среди боевиков нет украинцев; было бы не честно говорить, что в обществе нет раскола и что это не на года. И в большой мере причина этого — работа журналистов. Мы не сдали этот экзамен.

Я не могу сказать, что украинские журналисты объективно и отстраненно освещают события. Это моя первая война и она у меня дома. К счастью, никто из родных и близких не погиб. С военными я пытаюсь не сближаться и держаться как можно дальше, потому что не верю, что сегодня ты дружишь с военным, а завтра сможешь написать о том, как он занимается мародерством.

Многие журналисты просто считают своим гражданским долгом заниматься волонтерской деятельностью. Но можно ли ждать объективной информации от человека, который поставляет на передовую оптические прицелы для снайперских винтовок? Чего ждать от людей, у которых на войне погибли родные и близкие, чьи улицы и дома сейчас разбомблены? А таких случаев очень много.

Нельзя осуждать российские СМИ с рассказами о кровавой хунте, а самим публиковать новости о крематориях, в которых сжигают убитых сепаратистов, про ежедневные ликвидации сотен российских наемников или о том, что все украинские солдаты герои и патриоты. Это — пропаганда.

Когда местный житель на соседней улице видит стрельбу, а в городе не по кому стрелять, образ патриотичного улыбающегося украинского солдата разбивается об запухшее лицо алкоголика, который бродит по улице и ищет что бы украсть, ему не нужна никакая российская пропаганда.