Саморазрушение — вот что действительно важно

Сергей Иванов о прошлом и настоящем

В креативном пространстве Счастье Hub состоялась встреча с Сергеем Ивановым. Не знаю как его представить, ибо не хочу впасть в немилость употребляя уже устоявшееся словосочетание “известный луганский блогер”. О жизни, творчестве и политике, о цивилизационном расколе и последующей реинтеграции вынужденных переселенцев без купюр.

Я вырос на Слобожанщине, в городе Сватово — в той части Луганской области, которая никогда не считалась Донбассом. В 11 лет мы переехали в Луганск. Но по своей сути этот город всегда был и остается Ворошиловградом. Это некая зона, где, на первый взгляд, довольно большое количество приличных, не склонных к эскападам, людей. Только живут они не в административно-территориальной единице, а в определенной точке времени — 1983–1984 гг. Формирование ментальности рядового луганчанина находится где-то на уровне 80-х годов прошлого века.

В десятом классе мы с друзьями собрали музыкальную группу. Это были 90-е годы, начало гранжа. Я считаю этот период самым счастливым в своей жизни, поэтому [музыкальному] коллективу будет отведено достаточно много внимания в сборнике рассказов.

После того как группа распалась, из-за коварной женщины, которая встала между клавишником и гитаристом, я начал играть в КВН [“Ва-Банк”, Луганск]. В то же время между гитаристом и барабанщиком вклинились наркотики. Она, кстати, сейчас поет в Луганске сепаратистам.

Тогда я был совершенно инфантильным юношей. На самом деле я прожил в таком состоянии довольно долго и окончательно вышел из него лишь с началом Майдана (в 2013 году). КВН для меня становился все менее интересным. В то время я уже смотрел американские ситкомы и стендапы и юмор АМИКа казался мне не очень качественным. В итоге родители пригласили меня на серьезный разговор и сказали, что уже пора подумать о работе. На то время я только закончил четвертый курс юридического факультета. Мне сказали, что в прокуратуре есть большая нехватка молодых кадров, а в конце 90-х никто особо не рвался на госслужбу. Взяток еще не было, как и денег в обороте, которыми можно было расплачиваться. Зарплат же как не было так и нет до сих пор.

Мой кум, сотрудник прокуратуры, сказал, что никаких проблем с трудоустройством нет, сейчас жутчайший недобор. Я сдал документы и меня вызвали на собеседование. Тогда прокурором Луганской области был Середа Григорий Порфирьевич, рафинированый украиноязычный интеллигент, который долгое время возглавлял Академию прокуратуры. Меня определили в Октябрьский район — самый большой район Украины (по состоянию на 1997 год) с населением под 300 тыс. человек (сейчас часть Октябрьского района оккупирована, а в другой части, в городе Счастье, находятся украинские войска).

Прокуратура, в которой я начинал, располагалась в здании бывшего борделя на улице Октябрьской, а во времена СССР там был райком партии — семантическое тождество на высшем уровне. Меня сразу определили стажером. В конце 90-х началась жестокая война между криминалитетом. Донецкие поверх крестов одели костюмы Brioni, “перековались” из бандитов в больших бизнесменов и стали выбивать луганские банды. Одновременно по всей Украине шла так называемая зачистка от преступников. Криминогенная обстановка была очень напряженной: на одного прокурора района было в среднем 50 нераскрытых убийств, не говоря уже о менее тяжелых преступлениях.

Так я оказался в прокуратуре и проработал там десять лет. Работа была интересная: ломка архетипов и стереотипов, бесконечный человеческий материал. Я всегда пытался и в жертвах, и в преступниках, видеть нечто большее, находил необыкновенные истории.

После прокуратуры работал в банковской системе, социальной службе, частной юридической фирме. С 2008 начал заниматься публицистикой, выпустил литературный сборник. Я со школьной скамьи много писал. В своих рассказах пытаюсь следовать определенному стилю, жанр не столь важен. Как говорил Чарльз Буковски:

“Предпочтительнее делать что-то глупое стильно, чем делать что-то опасное без стиля. Делать что-то опасное стильно — вот то, что я называю искусством”.

Я выехал из Луганска вынуждено, потому что существовала реальная угроза жизни. У сепаратистов был план привести меня и еще несколько человек на захваченное местное телевидение и показать как представителей “Правого сектора”. По их задумке Игорь Чудовский должен был быть адвокатом “Правого сектора”, а я — идеологом. Когда по всему городу расклеивают листовки с твоим лицом и выдержками из текстов, а перед захваченным СБУ зачитывают в микрофон мой пост из facebook, а толпа кричит: “На вилы пидора!”, — это уже не смешно. Мы (переселенцы) достаточно многое вынесли и пережили.

В определенный момент я понял, что место, где я живу, постепенно перестает существовать. Мы пытались всячески поднять людей, но все попытки были бесполезными. Понимаете, я даже не знаю, кого ненавижу ненавижу: врагов, которые нашпиговали часть населения синтетической идеологией, или всех тех людей, люмпенизированную часть Донбасса, которая продолжала ходить по кабакам и петь в караоке, когда нас (людей, идентифицирующих себя украинцами) сносили с площадей в Луганске приезжие русские. Он продолжали радоваться жизни, а потом на них начали падать бомбы… Тогда они начали кричать: “За что?!”, — за то, что предали свою родину, а бомбы не спрашивают когда падать.

Если человек воспринимал родину как женщину, то называл ее motherland, если как семью, родителей — батькивщиной. А для людей, живущих в “совке”, родина — это ракеты, нацеленные на Вашингтон, колбаса по 2.20 и Кобзон на дне города.

Между цивилизацией и квазицивилизацией

Сегодня я был на приеме у Джеффри Пайетта, по случаю Дня независимости США. Военный оркестр исполнял все актуальные мировые хиты. А в Донбассе что? “Журавли” и “Вставай страна огромная”. Там постоянно насаждалась война, бесконечное “деды воевали”.

Когда, четыре года назад, мы начали акцию “Я не одеваю георгиевскую ленту, я не участвую в Кремлевских флешмобах”, чуть сайт не закрыли. Для людей это имело и продолжает иметь какое-то сакральное значение.

Если завтра какой-нибудь “ополченец” расстреляет семью в центре города — будет резонанс, погудят день. Но если завалят памятник Ленину, они по кусочкам его соберут и будут хранить. Это же кусочек Владимира Ильича, которого поставил сам Владимир Васильевич Шевченко или даже кто-то до него. Шевченко — это что-то вроде Иисуса Христа в Луганске, председатель обкома партии, при нем “Заря” выиграла кубок СССР по футболу в 1972 году. В Луганске отмечали 40-летие этой памятной даты.


Я понимаю людей, уважающих целостность страны, потому что это геополитическая единица, признанная всем миром. Понимаю дань уважения земле, на которой родился. Но не понимаю челобитную государству.

Ни в ходе Майдана, ни в ходе войны не был учтен фактор украинского народа. Никто не мог подумать, что народ пойдет умирать за свою родину. Все думали, что украинцы “будут стоять с цветами, пока враги не умрут от старости”. А мы взяли оружие и пошли убивать врагов.

За полтора года после Майдана, Украина и большая часть здравых украинцев начали развиваться и идти вперед, делать для себя определенные фундаментальные открытия. Мы пытаемся догонять Америку и Европу. Но не в смысле гаджетов, потому что iphone — он и в Африке iphone. Появилось другое отношение к государству. Потому что государство — это механизм, а не культ, которому нужно поклоняться. Государство не стоит переоценивать, его стоит воспринимать лишь как средство для обслуживания потребностей граждан. При СССР никто не говорил “нация”, “народ”, “страна”, существовало только “государство”. То же самое сейчас на востоке Украины — идет строительство “государственных институций”. Не надо путать государство, народ и нацию.

Я не знаю что делать с людьми, застрявшими в 1984 году (потому что в общем, если сравнивать с развитыми странами, то сейчас Украина где-то в начале 2000-х). О чем можно разговаривать с людьми, которые отстают цивилизационно? И это не о гаджетах. Потому что они лишь свидетельство технического прогресса.


К сожалению, государственный механизм до сих пор нас не воспринимает как личностей, он по по прежнему руководствуется старыми принципами тоталитарной системы — каждый из нас просто кирпич в стене.

По-хорошему, до того как пролилась кровь, мы бы могли встретиться где-то “по середине“ и вместе идти вперед. Но нет — они нас тянут за штаны обратно “в пещеры”. А что там? Там церкви, которые строили когда люди умирали от недостатка инсулина (в 2013 году на инсулин в Луганской области выделили 2 млн; на газету областного совета — 60 млн; на празднование дня молодой гвардии — 69 млн грн). Там нет ничего, к чему бы хотелось возвращаться. Все что нам нужно, у нас есть: любовь к близким, уважение к друзьям, способности, интеллект, желание жить лучше, возможность ощущать себя личностью.

Я склоняюсь к мысли, что нужен некий гуманитарный карантин, но не тот, который требует Путин. Сейчас понятно, кто себя считает частью нации и страны, а кто нет. Для них украинец — это человек, у которого фамилия заканчивается на “ко”, который приехал из Хмельницкой области .Хитрый и жадный хохол. Нам придется каким-то образом ограждаться от всего этого, поскольку в результате естественной селекции, большая часть людей, идентифицировавших себя как украинцы, покинули Донбасс. Фактор единого украинского народа, объединенного любовью к своей земле, желанием жить нормально, генетическим неприятием рабства, оказался превалирующим.


Население Донбасса в течении длительного времени подвергалось воздействию враждебной информационной среды, поэтому нам придется изолироваться от этих людей. Если бы у кого-то была атипичная пневмония, вы бы его привели в дом к своим детям?

В той или иной мере мы обречены на Хорватский сценарий. Мы не можем жить в одном ментальном поле с людьми, которые воспевают Сталина. Не бывает хорошего или плохого тоталитаризма, и мне плевать кто именно узурпирует власть, я хочу чтобы существовала четкая система сдержек и противовесов.

Happiness in slavery — доктрина, когда человек испытывает счастье от рабства. Это очень сильная психологическая зависимость. Донбасс сам по себе запрограммирован на разрушение. Он нуждается в бесконечном патернализме как наркоманы в очередной дозе. Они поймут только язык силы, превращаться в людей, которые сейчас там представляют власть — это ниже нашего достоинства, мы выше этого. Как говорил Тайлер Дерден (персонаж романа Чака Паланика “Бойцовский клуб”):

“Самосовершенствование — онанизм. Саморазрушение — вот что действительно важно”.

Параллельно с карантином оккупированных территорий должна быть максимальная реинтеграция людей в состав Украины. Нужны определенные программы, а для того чтобы они были, политикам нужно перестать воровать.

В апреле 2014 года меня пригласили прочитать лекцию в УКУ [Украинский Католический Университет]. Я поехал во Львов и встретил группу русскоязычных школьников. Они фотографировались с красно-черным флагом у памятника Степану Бандере. Это были ребята из Донецка, одни из первых участников так называемых поездов дружбы.

Я не призываю всех бежать и покупать флаги УПА и кланяться Бандере, — каждый выбирает свою доктрину. Как по мне, то это почвенничество немного тормозит прогресс и эволюцию. Мы живем во время живых героев.


Нам также нужна стена на границе с Россией, на границе с Советским союзом. И самое главное: чтобы на Донбассе не было российской армии. Этого нужно добиваться любыми возможными способами. Потом заходить туда, укреплять границу, возможно даже с миротворческим контингентом, но без участия русских.

С другой стороны, сейчас готовят конституционные изменения. Я общался со многими людьми, которые, в том числе, поддерживали доктрину конституционных изменений в части того, чтобы “запечатать” Донбасс путем уступок России.

После проведения выборов на оккупированных территориях легализируется огромное количество поддонков, которые стреляли в наших солдат. Я не исключаю, что центральная власть пойдет на объявление амнистии. Но так нельзя! Это настоящее предательство! Почти 2 млн людей сознательно выбрали жизнь на территории свободной Украины, среди тех, кого они считают земляками, на той земле, которую считают своей родиной.

Предательство — это не блокада оккупированного Донбасса и оставшихся там людей, предательство — это не сделать этого. Потому что переселенцы бросили там практически все и выбрали Украину.

В темноте все птицы — вороны

Любая революция имеет как минимум три этапа. На третьем этапе мы должны были разобраться с внутренним врагом. Но нас отвлекли, все силы были брошены на борьбу с внешней угрозой. В это время внутренний враг, имея огромное количество денег и коррумпируя всех и вся, влился в как-бы новую политическую систему. И теперь такие как Вилкул выступают экспертами по вопросам Донбасса. А эта мразь присылала титушек в Днепропетровск!

Политический процесс очень тяжелый и действительно мало новых лиц. А те, кого мы считали новыми, иногда оказываются хуже чем старых.

Главный аспект почему я отказываюсь идти в политику или в органы государственного управления, заключается в следующем: я, в каком-то смысле, конченый. Все-таки у меня есть опыт работы в этой системе. Зарплата — это не главное, потому что я бы смог зарабатывать относительно нормальное количество денег помимо государственной зарплаты не нарушая закон. Но я не уверен, если, к примеру, очень близкий мне человек попросит меня об услуге, а я буду занимать высокий государственный пост, что я не подниму трубку и не скажу кому-то: “Сделай это”. А этого делать нельзя. С первого звонка подобного рода все и начинается.

Украинская политика — это темная комната, а я просто иногда захожу туда и включаю свет. Как только политика мне перестанет причинять дискомфорт, я первый скажу, что они молодцы. Потому что тогда можно будет сделать, к примеру, окупаемый музыкальный проект или издать книгу и поехать в тур. А это не менее важно, чем бронежилеты и каски. Потому что пока на востоке идет война, мы можем просто деградировать.

Боец из “Азова” с позывным Южный как-то сказал мне:

“Я боюсь, когда закончится война, то нам уже не будет куда возвращаться. Вы здесь (в мирной части страны) превратитесь в таких же, как в Лугандоне”.

У меня присутствует какой-то свой личный фронт, потому что в 2004–2006 гг я ничем не отличался от всех тех, кто сейчас “по ту сторону баррикад”. Я прошел все стадии Донбасской деградации за исключением тяжелых наркотиков. Но нужно уметь признавать свои ошибки и я не перестаю каяться. В перспективе, я бы хотел посвятить себя творчеству. Но так как творчество и журналистика особо денег не приносят, то я еще подрабатываю юристом в консалтинговой фирме.


Я не возлагаю никаких надежд на сегодняшних политиков в принципе. В системе исполнительной власти нет ни одного адекватного руководителя.

А политика для меня не интересна. Мне не нужно много денег, потому что в перспективе, кто бы и что не говорил, — это путь успеха. Все президенты, в том числе и в США, очень богатые люди. Биография Билла Клинтона находится на втором месте среди самых продаваемых книг, он на ней заработал порядка 25 млн долл. В любом случае это бизнес. Но в цивилизованных странах коррупция легализована: ты апеллируешь к обществу, выстраиваешь общественное мнение. Если ты хочешь решить какой-то вопрос в Украине, ты берешь конверт, наполняешь его деньгами и несешь чиновнику.

Мы сейчас находимся в достаточно патовой ситуации: есть внешний враг и он сдерживает все те процессы, которые нужно были закончить в результате победы Майдана. Я думаю, что достижение политических компромиссов и негласных пактов, закончится персональным террором, выпадающими из окон чечетовыми и застреленными калашниковыми.

Украине нужна конституционная реформа, децентрализация, изменение судебной системы. Необходимо много всего сделать для реинтеграции людей с востока в состав новой Украины. Но никто из сегодняшних политиков к этому не готов. Представьте, на сколько они конченные, если даже я себя таким считаю. Но они хотят в политику, а я — не хочу. Я, возможно, получил свой шанс на катарсис и не хочу его упустить.