Кусочек раз

Залез на Либекс и испытал приступ ностальгии.

Когда-то тогда, давным-давно я там покупал «Путешествие на запад» У Чэн Эня, причём продавец нужного издания был только в Москве. Был, как сейчас помню, хрусткий холодный декабрь, сестрёнка, как раз заканчивала МГЛУ, интернет был через телефон, а при­падки эпилепсии были 2 раза в неделю. Я заказал книжку, накинул дублёнку, добежал до ап­теки, где взял пачку фенотропила, и пошёл на метро (я тогда жил в Питере, да). Был холод­ный и светлый конец дня, да-да, такой прозрачный серый снегопад, когда ветер подталкивает в спину и шее зябко несмотря на шарф и воротник, и я ещё почувствовал ауру, выщелкнул три колеса фенотропила на ладонь и смотрел, как на синеватую от холода кожу падают круп­ные хлопья снега, а потом резким движением закинул в себя эти таблетки и их горечь свела судорогой язык.

Впереди красно-желтел светофор, но я почему-то почувствовал радостное возбуждение и перебежал улицу Марата у впадения в оную Стремянной. Там тогда был небольшой магазинчик, обычная подборка продуктов, бухла и сигарет. Соверен, красный Соверен, нечаянная любовь почти всей тогдашней моей тусовки, пятнадцать рублей, чуть дороже Чёрного Петра, я взял четыре пачки и распихал их по карманам дублёнки. Кстати, да, это была не гоп­ницкая дублёнка, а дублёнка-косуха, странного цвета, как раз посередине между горчично-жёлтым и болотно-зелёным. Тёплая и непродуваемая. В кармане у меня лежал дохнущий филлипс-ксениум — ублюдок раскладушки и кирпича, обладатель самого уёбищного интерфейса, а так же хранитель номера продавца того бордово-чёрного томика, ради которого я, собственно, презрев тяготы и лишения, двигался внутри снегопада, избрав своей целью недружелюбный московский юг, ещё не зная об этом.

Прелесть фенотропила в том, что он не прекращает ауру, а, наоборот, усиливает её, но не давая ей вылиться в закономерный финал. Поэтому я заранее мысленно сжимался, предчувствуя гремящую медь Маяковского на входе в метрополитен. Я точно помню, что его медь тогда сияла отдавая вкусом бритвенного лезвия на языке. Я ещё боялся, что из носа пойдёт кровь, но это как-то отступало. Я набирал номер сестрёнки, по которой на тот момент сильно соскучился, испытывая неловкость за то, что долго ей не звонил, да и сейчас звоню лишь за тем, что мне нужна её помощь. Когда я услышал в динамике её голос что-то подсказало мне, что она плакала.

Сестрёнка.

Плакала.

Вместо просьб я вдруг сказал, что уже выезжаю к ней. Я помнил, что на метро я шёл с другой целью, мне надо было доехать до Балтийской, чтобы выехать в Гатчину, забрать флешку с заказом побыстрее и вернуться обратно, в комнату на втором этаже огромной квартиры на Марата, к ноутбуку, из которого свисает миниюэсби хвост, питающий мой болезненный мозг смесью нулей и единиц. Однако вместо этого я уже ехал на Звёздную, к памятнику тушёнке, туда, где большегрузные фуры тяжело кряхтя начинают своё путешествие на юго-юго-восток. Трасса была грязная, от неё остро пахло машинным маслом и летели жёлто-коричневые брызги, переходная часть притрасья была уже сугробом и я шёл по нему, утопая по середину голени, куря третью сигарету подряд, размышляя о том, что из-за новых дорожных знаков придётся шагать до самых Шушар, а это долбаный час пути, и, чтобы не так обламываться, достал плеер, маленький белый эмпэтришник, на котором помещался ажно гиг, то есть порядка десяти альбомов.

До Шушар я дошёл под Штурцов, под их саундтрек к фильму «Берлин-Вавилон», аура всё разгоралась, каждая снежинка была своего уникального цвета и звуки ветра несущегося сквозь эстакаду КАДа смешивались с несущимися из наушников звуками берлинского ветра. Ещё в районе ленты я вдруг увидел тормозящую фуру (да, шёл я с поднятой левой рукой, большой палец утыкался в конечную цель любого путешествия — беспросветно серый фундамент Небесной Империи, в бесконечных залах которой бродит обезьяноликий Будда, чья история жизни, ещё до того как оказалась прочитанной, спровоцировала тот ряд событий, который, упираясь мне в спину, толкал меня дальше и дальше), характерно снижающую скорость не на обочину, а вдоль, что значило лишь то, что водителю не нужна долгая стоянка, что он собирается стартовать сразу после того, как новый пассажир перестанет ощущать себя хоть как-то связанным с пространством пеших дорог. Я прибавил шагу и у же спустя два часа ел горячие пирожки в Крестцах, запивая их странным, но вкусным и крепким чаем из самовара. Дальше были горки в Ижицах, метель над Валдаем, Титаник в Вышневолоцкой Тверце и город трёх улиц — Выдропужск. Сразу за выдропужской объездной драйвер ссадил меня на трассу, в мокрой колючей темноте тверского прилесья, из которой время от времени выныривали гремящие и сверкающие драконы дороги.

Непрекращающаяся аура постепенно заполняла меня тревогой, первая пачка сигарет уже кончалась, я как раз достал из неё предпоследнюю и боролся с зимним ветром за маленькие всполохи огня из зажигалки. За эти занятием меня застал огромный фрайтлайнер, незаметно подкравшийся ко мне слева и его оглушающий приветственный рёв значил, что трасса всё ещё тёплая. В кабине водитель протянул мне свою чешскую бензиновую зажигалку, вслед за чем, сквозь сизое марево дыма замелькали фонари и таблички с топонимами. Вторая порция целебной горечи отправилась в желудок, вслед за ней потекла тёплая минеральная вода из запасов водителя, а вслед за водой потёк разговор ни о чём, то, ради чего машины останавливаются на ночной трассе у сгорбленной фигурки автостопщика.

Тверь, Клин, Зеленоград, Химки… Автобус до Речного Вокзала, наполненный утренними пролетариями и пролетарками, дотащил мою нафенотропиленную тушку в самую что ни на есть Москву, давая возможность включить телефон и узнать у продавца книги об удобстве доставки искомого ищущему. Спустя ещё два часа я обменял деньги на томик средненького перевода легендарного китайского романа и нырнул в бесконечность тёплых синих поездов, чтобы выгрузиться на Щёлковской. Первый пласт фенотропила кончился прямо там, наверху, возле старушки с какими-то соленьями, которая назвала меня наркоманом. В километре от меня в этот момент сестрёнка, уже помирившаяся со своим молодым человеком, заталкивала в духовку будущий бисквит, а сам виновник её вчерашних слёз уже шёл мне навстречу с виноватым видом, ведя весёлого акиту-ину на длинном брезентовом поводке.

Так вот, с тех легендарных пор ничего на либексе не изменилось.