Однажды был мой самый странный и необычный Медовый Спас Маковей. Самый чудесный. В православных храмах нет лавочек. Или ну, очень редко и в неудобных местах. В этой – была и я на нее присела. Служница подошла к подсвечнику собрать догорающие свечи и накрыла колпачком мою, догорающую, но, будем честными, еще минут 15 гореть. С моим сокровенным желанием. Неудачно накрыла и огонек не потух, она накрыла еще раз, но огонек остался. Служница слегка занервничала. Она же проходила мимо и собиралась на лету собрать свой урожай, а тут пришлось остановить весь паровоз и сконцентрироваться над одной восковой палочкой. Служница сконцентрировалась, собралась, развернула всю мощь своего тела, и, неумолимая, пугающая в своей неторопливости и размеренности движений, тщательно накрыла колпачком свечу. Мое сердечко ёкнуло. А, когда она приподняла колпачок, огонек все равно был. «Она же не сможет ее затушить!» изумилась и возликовала я, и душа моя запела. Служница тоже изумилась и в четвертый раз накрыла огонек свечи, уже не всерьез, а так, ткнула в него, что бы проверить, что он живой, одновременно разворачивая свое тело по изначальному курсу в запретные дебри церковных комнат. По-моему она тоже знала, что огонек останется. И огонек выглянул из-под колпачка, как ни в чем не бывало. — Ай, ну тебя! – махнула на него рукой служница и умчалась. Я заулыбалась до неприличия и даже подошла удостовериться, что это именно моя свеча. Она. Самая важная. Услышана. Маленькое чудо. Самый чудной. Я продолжала сидеть на лавочке, улыбалась свече, вдыхала запах лохматых букетиков разнотравья в руках у прихожан. Терпкие и пьянящие запахи сменяли один другой и щекотали мне ноздри, а я вдыхала торопливо, жадно, пока не унесло сквозняком, впускала запах в себя, и запах будоражил омуты моей памяти, колдовал, плел сам себя, что бы достать сокровища из самого дна. Вот детство, луг у реки, где трава в человеческий рост и я бегу сколько есть сил, меряя его, оказавшимся всерьез огромным. А трава густая, непроходимая, некошеная, горячая — дух забивает, я бегу к вербе, разложившей свои стволы низко-низко, бегу, чтобы опробовать ее ветки для лазанья. Бегу по зеленому морю, надо мной небо – море голубое, и я не бегу уже, а лечу. Счастье, радость не удержать внутри, так его много и я кричу подруге А-а-а-а-а-а-а! А вот купальские венки и взгляд через травинки. А потом — закатное солнце упавшее в лес, что бы залить золотом острые верхушки сосен. Лукавство, пленительное и сладкое тревожное ожидание чуда. А вот день пошедший в траве, когда все небо над головой твое и весь мир только небо. И вдруг близко-близко – глаза в пушистых ресницах, а в отражении у них – я. И небо – укрыло нас собою, как голубым блюдцем, вот оно: от сих до сих. И нет больше ничего. И все небо принадлежит мне. Трава к лицу свешивается, щекочет усиками, щетинкой, дурманит запахом. Земля пахнет сладковато прелым, непривычно близко. Кузнечики оглушают… Или не кузнечики? А кто тогда? И я лениво неторопливо плыву мыслью, что в этом зеленом душистом море-окияне проходит своя жизнь, незаметная, неведомая, но не менее реальная, чем моя собственная. И так от этого хорошо и правильно. И землянику собирать, и у бабушки под яблоней валяться, и берег лесного озера, и огромные валуны у горной речки, теплые и мох пахнет, рассыпаясь сухостью между пальцев… У меня такого букетика в руках не было. В тот раз деньги могли быть только к вечеру, а на последние пять гривен я купила три свечи. Но разве жаль? Мне хорошо. Я на прохладной лавке в полумраке полупустой церкви вся как есть здесь, вся до донышка ясна, вся тут — дышу в церкви, где на Спаса, даже ладан утонул в медовом море трав. Самый необычный У меня было пару часов до начала дел, слишком много мыслей в голове и всего-то пять гривен в кармане. И я пошла в церковь. Пошла ведь поехать на пять гривен это означало не купить свечей, а мне без свечей ну никак. Вот по городу и его горам я шла пешком. Жаркий августовский полдень беспощадно плавил все, даже воздух. Еще помню ветер, сильный и горячий суховей, который быстро растрепал прическу и звал за собой в небо длинный подол моего сарафана. Я шла, щуря глаза от солнца вперемешку с волосами, шла полуслепая, растрепанная, хлопок вился и рвался парусом прочь от моего тела, а то – облипая, обнимал второй кожей. Я слушала в наушниках БГ, глядела, как мелькают по асфальту мои тапочки, растворялась в ветре, в голубом небе, разглядывала глаза прохожим и подсмеивалась над своим паломничеством. Шла, как не в Киеве, а в Каннах. Тапочки привели меня в Ботсад, где налево и по дорожке вверх направо, а, в общем, недалеко от входа, в листвяной гуще на горе Зверинецкая (?) живет столетний монастырь. За спиной церкви крутой обрыв и синь небесная. Сосны ботсадовские шепчут и ельник пышет жарой. Через Днепр – Выдубичи. В церкви полумрак, тишина, немного душно, зато есть вода. Первый раз пила в церкви воду. Много лет, ставя свечи, невольно вспоминала историю, услышанную в детстве. Тетка строго глядела на меня и говорила, мудрость передавала, как умела. Дескать, «нельзя позволять тушить свою свечу, а то так могут и порчу поделать и со свету извести. Вот я однажды стояла с подругой и ей так тетка затушила свечу, с собой забрала и так – зззырк! глазами в ее сторону. А взгляд недооообрый такой. Вот та подруга заболела и умерла потом.» Ну, положим, и умерла не сразу, и пожила еще.. а вот я хоть недоверчиво, тогда глядела на тетку, а историю запомнила и страх впустила. Много лет после недоверчиво разглядывала служительниц – теток в церкви, напрягалась, когда служница подходила собрать сгоревшие свечи, молча возмущалась – как же так, почему так рано она их собрала, еще бы горела, вон и места сколько. Мне казалось, тушить свечу, словно тушить человека — кощунство. Я разглядывала, как служницы окунали щеточки в масло и проворненько вычищали свечной воск, выковыривали огарки в подсвечнике и сбрасывали остатки в специальную коробочку. Бряк! Ритуал. На меня веяло смертью и тленом. Сравнивала. Эта вот тихая, молчаливая и взгляд не поднимет на человека рядом. А вот та резкая, порывистая, громко бряцает ведерком, по-хозяйски внедряется среди людей, еще немного и расталкивать станет. Эта губы поджимает в ниточку. Эта вся в белом – необычно. Вот одна пройдет и я от нее отшатнусь. А пройдет другая — и я прислушиваюсь к себе – нет, можно остаться. Все для меня были малоприветливыми, темными и нелюдимыми, даже бездушными, и не они дело выполняли, а дело — их. Однажды (не в Спас, а раньше) я заговорила с одной из них. Попросила не трогать мою свечу, мол, хочу, что б сгорела. Тетка удивилась, закивала и вгляделась, запоминая, которая ж моя и где стоит. Ласково заулыбалась. Я стояла истуканом, разглядывая необычную бабу ягу. А она предупредила других ёжек, что б те ненароком не прибрали мою. И вот. Всю теорию заговора, как рукой сняло.