Вспомнила, знаешь что — самую странную прогулку в моей жизни. С тобой, между прочим.
Я на третьем курсе, а ты — соответственно. Я была уже очень беременная, наверное, месяц шестой. Ранняя весна, снег сошел и слякоти нет, небо серое. Я была в светлом пальто, которое категорически не хотело застегиваться на животе.
Почему мы гуляли на Петровке?
Не вспомню и ума не приложу. Какой-то сюрр.
Я беременная, замужняя (!) гуляю с молодым холостым мужчиной, под серым небом не определившейся еще погоды и времени года, гуляю по серым унылым улицам и вдоль книжного рынка и рядов букиниста, который в будни работает сяк-так и сейчас разлетается рваными бумажками мусора.
О чем говорили? Как обычно.
Помню, сильное чувство неловкости за свою беременность. Живот спрятать было нереально, он входил в дверь впереди меня. А хотелось. Был бы кринолин, натянула бы до подбородка!
Кому беременность мешала тогда больше мне или тебе? Или нам двоим?
Ты спрашивал меня о ребенке, о беременности? Поздравлял? Или мы просто молчали на эту тему. А смогла бы я что-то вразумительное ответить?

Мне было страшно. А еще мне, казалось, все смотрят на меня, как на проститутку. «Ребенок в двадцать? Ты что, залетела?» И ты в их числе. Сейчас хочется сказать этим “голодным духам внутри” — Аллло! я забеременела через полгода после свадьбы, а то, что замуж вышла, а не жила с мужиком, как сожительница, так это у вас в голове все правила перепутались!
И некому, решительно не-ко-му, было поддержать меня в этом девичьем страхе, в стремлении к своей женской сути! Я была одна — одинешенька против дурацких пошлых, вульгарных штампов сегодняшнего дня, где книга “Как стать стервой” может попасть в список бестселлеров.
Я хотела. Извечно женское желание — родить ребенка, растить, воспитывать, радоваться. Мои родители в ответ на новость, посмотрели на меня с жалостью и страхом.
А я прикладывала ладони к своему телу пытаясь представить жизнь внутри. Я хотела обычного бабьего. А не ходить на шпильках, амазонкой в офисе, вызывая на себя похотливо уничижительные взгляды нарциссов и женскую зависть.
Впрочем, окружающие редко меня понимали, и до сих пор им непросто. Ну… сочувствую и в близкие друзья не набиваюсь.
Я и сейчас хочу родить сына (дочь уже есть, интересно, а как это с мальчиками?), а потом еще ( ну кого уж бог пошлет), садить цветы в саду, и деревья, придумывать и мастерить себе наряды, готовить еду, гулять с собаками и гладить котов, встречать мужа, заниматься с ним беседами, делами и любовью! читать в кресле, ездить время от времени по миру и на велосипеде — по окрестностям. Вести прием. И писать про все-все внутри и снаружи.

Помню, как шла, осторожно переступая по бордюру, аккуратно ставила ногу, потом еще и еще. Будто мне мало было нарушенного беременностью баланса? Будто мало было дисбаланса от того что ты шел рядом.
Я шла по границе тротуара и дороги, по краю пропасти, я своими следами рисовала то, о чем не могла ни говорить, ни думать. Чего не могла понять.
Я делала маленькие шажочки, раскачиваясь, осторожничала, медлила, рассматривала тебя рядом, слушала голос. Мне было интересно, как тебе там живется?
Милый мой, как же тебе там живется?
Но ты увиливал, уходил. Не верил. Отгораживался словами.
Ты рассказывал не о себе, а о стране, о том какая она отличная и как отличается. Тогда ты еще не ругал свою страну, а только восхищался чужой.
В такие моменты я скучала.
Во-первых, в других странах нужно бывать, а не слушать рассказы.
Во-вторых, я не склонна была очаровываться. Я, несколько раз менявшая школу, переезжавшая из одной части Украины в другую, я хорошо знала, что значит попасть в другие нравы, обычаи, менталитет, банально — в другой язык. И как это, когда на улице в толпе тебя “вычисляют” среди других прохожих как приезжую, по другому строению черепа, подбородка, носа. Только по виду! Когда мы с братом поняли это, развлекались — сидели на главной площади маленького городка и выискивали глазами «других», потом по их говору можно было проверить догадку.
Неуловимые сознанию признаки.
Меня никто не травил. Я дружила, общалась, у меня не было страха, меня никто не преследовал. И все равно чувствовала на себе некий след, маленький неприметный знак, который только для посвященных. Они считали, что «мои» остались где-то там, откуда я уехала. А те самые «мои» полагали, что, уехав, я воссоединилась со своими. А я словно сидела на двух стульях. Я была одновременно и там, и там, и нигде. О да!
Душа моя, я знала, как это трудно быть чужим среди своих и своим среди чужих.
Ты чувствовал во мне “пришлую” и чуствовал зарождающееся схожее внутри. Ты боялся и лишь громко об этом молчал рядом.
Европа меняла тебя. Прошли годы, ты возблагодарил за эти изменения и Бога, и старушку Европу.
Но тогда, уверенна, что тогда тебе было очень больно и страшно почти одному. Почти, так как были друзья. Но все же, одному.
Теперь ты смотрел иначе на нашу страну, наших людей, своих близких и знакомых. Исподволь сравнивал, невольно показывал нездешние привычки и предметы — незаметные там, здесь они бросались в глаза. Отказывался видеть и слышать, уговаривал себя не замечать. Взрывался внутри, облегченно вздыхал что “улетать” и начинал тосковать, еще только подъезжая к Борисполю.
Полагаю, ты не мог говорить об этом, как человек долго не может заговорить о тайной своей боли. Как об этом расскажешь? Окружающие способны убедить, что травма и не травма, а вовсе не больно, даже наоборот — это лучшее, что могло произойти с тобой. Дескать, «любой мечтает оказаться на твоем месте, повезло — тебе, радуйся».
Вот ты и радовался. А я не верила твоей радости. Радоваться в таких случаях проще — они не понимают, а рассказывать долго. Да и самому непонятно, до конца неясно. Что сказать? Родители — ослеплены страхом, что они ошиблись и не уберегли от страданий, а ведь хотели как лучше. Друзья — ослеплены завистью и собственной ленью. Девушки — ослеплены … перспективами использовать? А ведь использовать норовят все. Порою, они с гордостью заявляют, выпячивают словно ненароком, призывая на себя тень славы: «Ах, какой у меня сын, брат, дядя, парень… ах как я скучаю по нему. Как я страдаю. Как ему там нелегко приходится, все сам, все сам….»
Ты радовался.
И приезжал в родной город по четыре, по пять раз в году.
Я злилась на твое недоверие мне. Я злилась на твою трусость заговорить о тайном. Мне хотелось тебя защитить. И себя — от твоего недоверия.

Что нас не сломает, то сделает сильнее.
Я, тот, кого неоднократно пытались ломать, и я ненавижу эту фразу.
Какой глубоко несчастный человек ее сказал? Какая, сука, садист воздвиг эту фразу на пьедестал, сделал из нее девиз и оправдание!
Словно, скупец, ты показывал нового себя по крошечкам исподволь, понемногу, и этим выдавал тайну напрочь.
Что русскому хорошо, то немцу — смерть. А наоборот?

Я носила в себе ребенка, а ты — тайну от самого себя.
Мы оба были хрупкими, тонкими и беззащитными. Возврата назад, к прежним нам уже быть не могло. Нас уже изменила жизнь. Оставалось только двигаться вперед.
В тот день мы на несколько часов словно зависли между небом и землей, давая себе передышку, прежде чем вернуться к своим реальностям.

Может ли двоим что — то помешать быть вдвоем, кроме своего же страха и, допустим, путаницы внутри? Мы же помним, я о себе…