РУССКАЯ ПОРНОГРАФИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII-XIX вв.

А. Плуцер-Сарно

РУССКАЯ ПОРНОГРАФИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII-XIX вв.

(Размышления над книгами серии “Русская потаенная литература”)

ДЕВИЧЬЯ ИГРУШКА, ИЛИ СОЧИНЕНИЯ ГОСПОДИНА БАРКОВА / Сост., подгот. текстов, статьи, примеч. А.Л. Зорина, Н.С. Сапова. — М.: Ладомир, 1992. — 416 с. — 30000 экз.

ПОД ИМЕНЕМ БАРКОВА: Эротическая поэзия XVIII — начала XX века / Сост., подгот. текстов, статьи, примеч. Н.С. Сапова. — М.: Ладомир, 1994. — 400 с. — 30000 экз.

СТИХИ НЕ ДЛЯ ДАМ: Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века / Сост., подгот. текстов, статьи, примеч. Н.С Сапова, А.М. Ранчина. — М.: Ладомир, 1994. — 416 с. — 25000 экз.

ЗАВЕТНЫЕ ЧАСТУШКИ. Из собрания А.Д. Волкова: В 2 т. / Сост., предисл., примеч. А.В. Кулагиной. — М.: Ладомир, 1999. — 766 с., 500 с. — 5000 экз.

Мы не имеем значительного корпуса текстов, отчетливо атрибутируемых И.С. Баркову, кроме, разве что, его переводов. Выявить все оригинальные его тексты в составе разных вариантов рукописного сборника “Девичья игрушка” не представляется возможным 1. Между тем, И.С. Барков в ХХ в. стал одним из самых популярных, читаемых и издаваемых русских писателей XVIII в. Конечно, это выглядит парадоксальным, поскольку принадлежащих его перу текстов как бы и нет, а есть только миф о нем. Уже в начале ХХ в. выходили сотни изданий, на титуле которых стояло имя Баркова 2. Начиная с последней трети XVIII в. и до сегодняшнего дня его обсценные сочинения распространяются всевозможными способами в тысячах рукописных списков, ксерокопий, машинописей, электронных версий и т. п. Только за последние 10 лет вышло около десятка его однотомных собраний сочинений3. Таким образом, рукописная традиция обсценной литературы в конце ХХ в. перестала быть рукописной. Так называемая потаенная литература вышла на поверхность, стала всеобщим достоянием: обсценных “Сочинений Баркова” теперь как бы не существует, есть только “барковиана”, то есть комплекс текстов, группирующихся вокруг мифа о И.С. Баркове.

Нужно сразу оговорить, что термин “барковиана” исследователи употребляют в разных значениях. Так, А.Л. Зорин рассматривает “барковиану” как составную часть “Девичьей игрушки”: “”Девичья Игрушка” действительно неоднородна. Прежде всего, в различных экземплярах попадаются тексты, вовсе не имеющие отношения к барковиане и объединенные, пожалуй, только, своей принадлежностью к рукописной литературе, создающейся без расчета на печатный станок” 4. В несколько более расширенном значении говорит о “барковиане” В.П. Степанов: “…традиционный комплекс “сочинения Баркова” следует рассматривать как “барковиану”, в которой Баркову принадлежит лишь ограниченное количество произведений” 5. Несколько нетрадиционное понимание термина демонстрирует А.А. Илюшин: “…к барковиане относят М.Д. Чулкова, В.Г. Рубана, И.П. Елагина, а также анонимных стихотворцев” 6. Может показаться, что исследователь подразумевает под “барковианой” чуть ли не все тексты, созданные Барковым и его современниками в русле новой традиции. В то же время не вполне ясно значение слова “барковщина”, также употребляемого цитируемым автором. А.Л. Зорин тоже использует его, говоря о текстах, созданных разными авторами, и в том числе А.В. Олсуфьевым. Н.С. Сапов подразумевает под “барковианой” уже чуть ли не все обсценные тексты прошлого и говорит о “достаточно развитой традиции полупрофессиональной барковианы, разнообразной по жанрам, темам и стилю”, о “классической барковиане XVIII века”, о “ранней барковиане”, о “поздней барковиане”, “о традиции русской барковианы XIX века”, о том, что “начало и конец века имеют совершенно разные “главные” тексты барковианы”, и даже о том, что традиция барковианы жива и сейчас. Он пишет, что М.Н. Лонгинов был “знаток барковианы, внесший и сам в нее заметную лепту” 7. Если писатель XIX в. может “внести лепту” в “барковиану”, значит этим термином обозначается не корпус текстов, приписываемых кем-либо Баркову, а нечто иное. При таком подходе границы данного термина предельно расширяются. Мы будем говорить о “барковиане” не как о любых текстах любого столетия, кем-то приписываемых Баркову, а как о корпусе текстов, встречающихся в ранних списках “Девичьей игрушки” и предположительно атрибутируемых сегодня Баркову. Более поздние тексты, тиражируемые под именем Баркова, мы будем именовать “псевдобарковианой”.

Забавно, но термин “барковиана” заимствован из языка объекта. Сами авторы-переписчики называли свои собрания “барковианой”, реже — “барковщиной” 8. Но приписывание текстов Чулкову, Ломоносову, Сумарокову, Елагину или Олсуфьеву в сборнике, озаглавленном переписчиком “Сочинения Баркова”, свидетельствует о том, что уже для самого переписчика эта атрибуция носила более чем условный характер. Имя Баркова стало просто знаком определенной жанрово-тематической традиции. Так что издатели тома барковианы А.Л. Зорин и Н.С. Сапов не случайно назвали его “Девичья игрушка, или Сочинения Баркова”. Единственное, что вызывает удивление в этом издании, — его текстологические принципы.

Книга, как указано в примечаниях, “представляет собой первую попытку научного издания “Девичьей игрушки””. Принципы научного издания обыкновенно заключаются в выработке критериев отбора текстов, в следовании принятым текстологическим методам подготовки текстов, тщательном их комментировании, причем позиция исследователя во всех вопросах должна быть ясно определена, и этими определениями он должен руководствоваться в практической работе. В данной работе этого сделано не было.

А.Л. Зорин и Н.С. Сапов поставили перед собой в определенном смысле неразрешимую задачу: “В основе состава и композиции книги лежит выдвинутая составителями гипотеза о возможности реконструкции первоначального ядра “Девичьей игрушки”” 9. Очевидно, что при отсутствии не только автографов Баркова, но даже прижизненных списков его сочинений и сколько-нибудь аргументированных атрибуций решить эту задачу, не углубляясь в потемки вымыслов и гипотез, практически невозможно. Составители справедливо предположили, что “если отсеять из ранних списков тексты, встречающиеся лишь один-два раза, то <…> оставшееся будет более или менее близко к первоначальному ядру “Девичьей игрушки”” (с. 385–386). Но это еще не “Девичья игрушка” и даже не ее реконструкция. В самом деле, сколько бы раз не встречался текст в списках — два, три или больше, это все равно не доказывает, что он входил в первоначальный состав “Девичьей игрушки”. Кроме того, ранних списков сохранились единицы 10. Эти условия не позволяют положить в основу текстологической работы какой-либо научный метод. Конечно, решить, что не нужно включать в такой сборник, несложно: “Сюда не включены произведения, периодически включавшиеся в барковские сборники, но не имеющие прямого отношения к барковиане: стихотворения, связанные с “Гимном бороде” Ломоносова, некоторые эпиграммы Сумарокова, Державина, “Послание к слугам” Фонвизина и др. Не вошли и обсценные стихотворения “На актрису Д.” и “Происхождение подьячего”, по-видимому, принадлежащие А. Сумарокову и резко отличающиеся от основного массива барковианы. <…> Также существенно вытеняется на общем фоне “Сочинений Баркова” так называемый “ивано-даниловичевский цикл”, связанный с кружком А. Олсуфьева и разнообразно представленный в некоторых списках “Девичьей игрушки” <…> Из этого цикла в настоящем издании представлены только три стихотворения…” (с. 386–387). Но в то же время совершенно невозможно установить, что конкретно нужно включать в такую реконструкцию. Идя по выбранному ими пути, исследователи были вынуждены полагаться при отборе текстов больше на интуицию, чем на результаты анализа текстов. Как мы видим, ранние списки предпочитались поздним, чаще встречающиеся тексты — более редким. Естественно, такие разнородные критерии отбора не могли не вступать в противоречие друг с другом. Как следствие часть текстов, атрибутируемых, к примеру, А.В. Олсуфьеву 11, вошла в книгу, часть — нет. Известно, что ранние списки далеко не всегда лишены дефектов или более авторитетны, чем поздние. Часто встречающееся может оказаться случайным (например, попасть из очень ранней и неточной копии). Единожды встретившийся текст может быть как раз оригинальным литературным источником, не пришедшимся по вкусу всем поздним переписчикам, и наоборот, некоторые тексты, встречающиеся даже в списках XX в., восходят к самым ранним спискам XVIII в. (как, например, “Рондо на ебену мать”). Атрибуции могут быть ошибочными. Если же принять во внимание тот факт, что подавляющее большинство списков не дошло до нас, то результаты такого выборочного анализа на крайне ограниченном материале могут показаться еще более спорными.

Составители пишут, что в копиях XIX века “те же стихотворения произвольно перемешаны с более поздними” (с. 385). Действительно, уже за треть столетия корпус текстов мог значительно измениться. Но ведь составители сами реконструируют текст “Девичьей игрушки” по спискам, часть которых сделана много десятилетий спустя после вероятной даты создания недошедшего до нас автографа. Один из самых ранних — “список ГПБ-1" 12 — помечен 1777 г. (спустя почти десятилетие после смерти И.С. Баркова), “список ГПБ-3" 13 составители датируют серединой XIX в. (с. 374), “списки ЦГАЛИ” 14 — 1820-ми гг. — серединой XIX в. (с. 379), “список ГИМ” 15 — началом XIX в. (с. 379), “список ГБЛ-1" 16, “список С-С” 17 — концом XVIII в. (с. 380), “список ЦГАЛИ-1" 18 — второй половиной 1780-х гг. (с. 375). Даже самый ранний из списков — “казанский” 19 — вероятно, сделан уже после смерти Баркова. Таким образом, под “ранними списками” составители подразумевают списки последней трети XVIII — начала XIX вв. При таком хронологическом разбросе источников их сопоставление представляет необычайные трудности. Необходимы не “устранение”, а кропотливый анализ ошибок, описок и разночтений, сверка всех вариантов текста, в том числе не только ранних, но и более поздних. Никто этого даже и не пытался делать.

Некоторые тексты барковианы проявляют большую “устойчивость”, появляясь во множестве списков на протяжении двух столетий, другие остаются лишь в ранних списках. Судьба этих текстов, частота их появления в списках обусловлены особенностями их поэтики, спецификой историко-литературного процесса или вкусами переписчика, но далеко не всегда связаны с их аутентичностью и авторитетностью. “Частотный” принцип отбора текстов вряд ли может привести к созданию правильной реконструкции, не говоря уже о том, что для этого нескольких списков вообще недостаточно. К тому же “переписчики были мало озабочены полнотой и аутентичностью состава и верностью текста” (с. 385).

В целом получается, что составители данного издания пошли по тому же пути, что и переписчики прошлого, и создали книгу, отбирая тексты, показавшиеся им наиболее древними, наиболее “барковскими”, исходя из своих интуитивных представлений. Перед нами, по сути, уникальный “список” барковианы, который может послужить материалом для исследования образа Баркова в сознании высокообразованного читателя конца XX в. Это материал для изучения “Девичьей игрушки” как особого текста, движущегося через столетия во множестве вариантов, теряющего одни тексты и приобретающего другие. Однако такая его вариативность не позволяет еще считать его фольклорным. Совершенно очевидно, что именно изначальная его литературность и подвигла составителей к попытке реконструировать некий первоначальный текст “Девичьей игрушки”. Реконструируя литературный первотекст-источник, исследователи признали “целесообразным опереться на подход, который был бы основан на принципах не столько литературной, сколько фольклорной текстологии” (с. 387). Принципы эти сформулированы вполне определенно: “…варианты, сохраняющие рифму и размер, предпочтительней, чем их разрушающие”, “осмысленное чтение предпочитается бессмысленному”, “вариант, встречающийся в трех-четырех списках, обладает большей достоверностью, чем зафиксированный лишь однажды”, “при прочих равных условиях следует <…> выбирать чтения, содержащиеся в более ранних списках” (с. 387). Такие принципы не могут не привести к большой исследовательской свободе, когда составитель компонует чуть ли не новый текст, составляя его из разных фрагментов, добавляя строфы, заменяя рифмы, выбирая более понятные и менее “искаженные” временем тексты. Конечно, составители понимали, что “полученный таким образом сводный текст представляет собой всего лишь исследовательскую реконструкцию, основанную на контаминации…” (с. 388). Но даже если принять такой подход, то, по крайней мере для научного издания, необходимо как-то помечать вставки в текстах, указывать в примечаниях, какие конкретно фрагменты взяты из каких текстов, и приводить варианты и разночтения. Реконструкция нуждается в детальном обосновании. Но в комментариях даны лишь самые общие сведения к целым разделам. Так, к разделу “Оды” в примечаниях указано: “Публикуемые тексты представляют собой сводную редакцию, ориентированную в основном (выделено мной. — А. П.-С.) на чтении Каз., ГПБ-1 и ЦГАЛИ-1" (с. 391). Ко всем последующим разделам (“Епистолы”, “Елегии”, “Басни и притчи”, “Епиграммы”, “Надписи”, “Портреты”, “Билеты” и др.) точных указаний на то, откуда взят каждый конкретный текст, нет. Тексты, снабженные хоть какими-то справками, единичны. Это “Символ веры Ванюшки Данилыча”, “Ебихуд”, “Дурносов и Фарнос” и некоторые другие произведения последнего раздела. Но и во всех тех случаях, когда подобные указания даны, они представляются, мягко говоря, в качестве текстологических формул расплывчатыми: “печатается по этому источнику с учетом ГБЛ-1", “в основу текста пьесы положен список ЦГАЛИ-1, уточненный по ГБЛ-2, ГИМ, ЦГАЛИ”, “текст печатается по сводной редакции Усп., ЦГАЛИ-1, ГИМ и ЦГАЛИ” (с. 396). При подготовке научного издания такие определения при отсылке на источники, как “ориентированный в основном”, “печатается с учетом”, “сводная редакция”, являются недопустимыми; желательно указывать конкретно, какие фрагменты взяты из каких текстов и на каком основании. Составители просто констатируют, что “комментарий к отдельным произведениям <…> сделан по необходимости кратким” и что “варианты и разночтения, а также источники цитат и перифраз не приводятся” (с. 388), “оставляя систематический научный анализ и осмысление на будущее” (с. 389). Авторы не выдвигают никаких обоснований такой позиции. По их мнению, “сборник представляет собой скорее начало освоения <…> материала и первичное введение его в оборот…” (с. 385). К сожалению, тексты, представляющие собой “контаминации”, исправленные и дополненные по разным спискам без точных указаний на источники, совсем не пригодны для научных целей. Невозможными становятся текстологическая работа, атрибуции, датировки, анализ поэтики, ритмики, строфики и т.д. Для научного изучения необходимо издавать наиболее авторитетные списки со всеми необходимыми вариантами и разночтениями20.

Также представляются противоречивыми культурно-исторические оценки места, занимаемого И.С. Барковым в русской литературе. Если Барков “выходит на первый план”, то почему “место, которое занимает Барков в этой истории, не так велико, как порой кажется тем, кто не знаком с его творчеством…”? Эта оценка, данная на последней странице вступительной статьи А.Л. Зорина, противоречит оценкам, данным в начале работы, где признается, что имя Баркова превратилось из “собственного в нарицательное — участь, выпадающая на долю немногих писателей. Из всей великой русской литературы лишь считанным классикам довелось пополнить своими именами словарный фонд родного языка. В этом недлинном ряду история <…> отвела Ивану Баркову, и по хронологии и по алфавиту, второе место после Аввакума” (с. 5). Некоторые формулы, определяющие собственно специфику барковского “мифа”, представляются нам расплывчатыми или преувеличенными: “…поэт стал выполнять в российской литературной мифологии функции своего рода бога Приапа”, “реальный литератор <…> превратился в персонажа мифологического Олимпа” (с. 6). Вряд ли автор имеет в виду, что Барков выполнял функции бога плодородия в широком смысле, что он воспринимался как “добрый сельский божок <…>, страж садов <…>, следящий за чистотой родников и правильным межеванием земли <…>, покровитель рыбаков и матросов, проституток, развратников и евнухов, сводник, кутила и педераст <…>, создатель моря и суши…” 21. Во всяком случае культурно-типологическая параллель “русский литератор” — “античное божество” по ряду параметров представляется некорректной: “Перед нами, по сути дела, божество языческой мифологии, требующее жертв и прославлений…” (с. 6). Действительно, А.С. Пушкин отчетливо апеллировал в “Тени Баркова” к Приапу и к соответствующей “барковской” оде, но обобщения автора кажутся нечеткими 22.

Ошибочно указание на то, что первым этапом формирования барковского мифа стала группировка обсценных текстов “вокруг имени одного автора” (с. 6), “коллективные по существу сборники собирались и стягивались в сознании современных читателей вокруг имени одного автора” (с. 8), т.е. Баркова. Конечно же, мимо внимания составителей не могла пройти целая традиция составления списков под названием “Сочинения Олсуфьева” и тому подобных. Специфика этой традиции заключается в том, что списки часто открываются подборкой текстов “ивано-даниловичевского” цикла, а уже затем следует собственно барковиана 23. Существовали даже списки, состоящие из двух разделов (в одном томе): “Сочинения Баркова” и “Сочинения Олсуфьева” 24. Таким образом, тексты группировались уже в XVIII в. вокруг как минимум двух имен.

Вступительная статья А.Л. Зорина называется “Иван Барков — история культурного мифа”. Тема эта, конечно же, требует детального анализа конкретных текстов, приписываемых Баркову в разные эпохи. Автор статьи пишет, что “текстам <…> распространившимся под именем Баркова в различных списках XVIII-XIX веков, поистине нет числа” (с. 5). Действительно, Баркову в разное время приписывались разные тексты. Исходя из подобной информации, можно было бы показать, как трансформировался образ Баркова за два с половиной столетия. Так, например, в XVIII в. текст, приписываемый Баркову, — это обязательно текст стихотворный, приапический. Прежде всего тут четырехстопный ямб оды, шестистопный ямб трагикомедии (“Ебихуд и Мудорван”, “Дурносов и Фарнос”), вольный или трехстопный ямб басни, шестистопный ямб элегии и эпистолы и т. д. В начале XIX в. в списки сочинений Баркова начинают проникать отдельные прозаические тексты, в том числе на французском языке, но помещают их в самом конце. В первой половине XIX в. расширились тематика и метрический репертуар обсценной поэзии 25, хотя все-таки пока еще это тексты, как правило, стихотворные. “Барков” второй половины XIX в. — это “автор” самой разнообразной литературной продукции. Количество прозаических текстов, приписываемых Баркову, исчисляется уже десятками. Жанровый и метрический репертуар огромен. К началу XX столетия Баркову уже приписывается любая словесная непристойность — от поэмы до пословицы. Это могут быть тексты, вообще не содержащие обсценной лексики, например анекдоты пикантного свойства, вполне пристойные легкие эротические рассказы. В книжках с именем Баркова неприличие имеет “рекламный” характер, “внутри” ничего обсценного уже нет.

Для изучения “барковского” мифа много дали бы обращения к образу поэта в литературе, упоминания его имени в разных контекстах. Автор статьи обращается преимущественно к “авторитетным” источникам: “Известиям о русских писателях” И.А. Дмитриевского и В.И. Лукина, “Опыту словаря российских писателей” Н.И. Новикова, оценке Н.М. Карамзина, упоминанию Баркова у Батюшкова, статьям С.А. Венгерова и Г. Макогоненко и т.п. Из литературных произведений — к пушкинским текстам, стихотворению О. Чухонцева “Барков” и пьесе Л. Зорина “Царская охота”. Между тем Барков появляется как персонаж, как повествователь, как “автор” в нескольких сотнях анонимных текстов XVIII-XX вв. Так, в стихотворении “Читателю”, в котором повествователем является сам Барков, поэт рассматривает поэзию исключительно как составляющую сексуальной деятельности: “Я не писатель, мой читатель, / А также я и не поэт, / Но я лихой только ебатель, / Про то весь знает почти свет. / Не мысль, — себя этим прославить, / Или в писатели попасть… — / Охота пизды позабавить, / Меня заставила писать!.. / <…> / А потому, читатель милый, / Желал тебя я попросить / Ко мне, за томик сей ебливый, / Поснисходительнее быть!!!…” 26 Подобные тексты предназначались мужской аудитории. Поэт, напротив, декларирует внеэстетическую функцию поэзии — он пишет не ради славы, а для дамского развлечения. Порнопоэзия предназначается как бы для сексуального удовлетворения дамской аудитории (та же тема возникает и в “Приношении Белинде”). Литературный акт едва ли не приравнивается к половому. В стихотворении “Не поэт” автор декларирует свой текст как “не-поэзию”. В этом произведении, написанном от лица Баркова, поэта ведут к вершинам поэтической славы и социальной иерархии исключительно мужские достоинства, которые ставятся изначально выше поэтического дара. Собственно говоря, именно сексуальная гениальность доказывает поэтическую одаренность автора: “Пускай пока я не слыву поэтом / Ебу я вашу мать и втрое проебу, / Прославлюся как раз на поприще на этом, / Лишь кляп превознесу… / И буду я превыше всех поэтов, / В дворец вотрусь с елдой в руках, / И хуй пока в теперешних штанах, / Взлелеется ручонками кокеток!.. / Аристократами любимый, / В страстном порыве над трепетной пиздой, / Он будет вдруг неумолимый, / Все целки в дар ему и только лишь тогда / Им утомленная пизда / Узнает, как поэт / Умеет петь и может еть!..” (Юдин 14–15, 284–285). В одной из тринадцати тетрадей, хранящихся в ОР РНБ и приложенных к “Собранию Завадовского” 27, имеется текст, озаглавленный “На смерть Баркова”. В нем, действительно, тема “поэта и поэзии” оказывается предельно редуцированной. Барков превращается исключительно в выдающегося любовника, великого развратника, завсегдатая публичных домов и беспробудного пьяницу: “Сомкнулися Баркова вежды / Его стоял хуй как стрела / Так не ебут теперь как прежде / Он еб катился пот с чела / Пиздой он жил вино сразило / Его не будет вновь Барков / И ждет холодная могила / В ней сгнило много елдаков, / Муде уж скоро и хуй смрадный / Пожрется сгибнуть от червей / Ты до блядей такой был жадный / Такая участь всех людей”. В стихотворении “Мечта о мщении”, подписанном именем Лясини и посвященном “Памяти И.С. Баркова”, поэт назван “Учителем истины святой”, способным “слать прощенья” (Юдин 10, 195–197). В стихотворении “Любителю” Барков выступает в роли учителя и дает сексуальные и гигиенические советы: “Затем всем я предлагаю: / (Девок ведь разврат я знаю)… / Как придешь и в этот раз / Ты потребуй себе таз…” и т. д. (Юдин 2, 298–299). В стихотворении “Другу” Барков оказывается гусарским офицером, участником войны 1812 г. (!), пишущим дружеское послание 28. В послании “К Венере” Барков оказывается уже гренадером (Еблематическо-скабрезный альманах 2, 5). В стихотворении “К старым блядям” (Еблематическо-скабрезный альманах 8, 91–95) он предстает геронтофилом, поэтом, воспевающим женскую старость: “С каким я холодом презренья / Гляжу на молодых блядей <…> / А молодая что пизда? / В ней нет поэзии искусства <…> / Не то старуха блядь <…> / Вы все на свете для поэта, / О, пизды старые блядей, / Вам вдохновение привета, / Елды епической моей!”. В оде “Хуй” Барков ставится в один ряд с героями, царями, праотцами, философами. Среди персонажей оды — Адам, Авраам, Давид, Соломон, Вальтасар, Сарданапал, Сократ, Александр Македонский, Карл Великий, Людовик XIV, Петр Великий и др. В этом ряду Барков является в роли полового гиганта и маньяка-зоофила. “Семен Иваныча Баркова, / Как вспомнишь, не найти такого / И не видать ебак таких / Меж нами. Вот ебать был лих! / Он сряду еб раз пятьдесят / Собак, индюшек, поросят, / Не утоляя елдака, / Так страсть была в нем велика” 29. Иван Барков превращается едва ли не в библейского персонажа, чуть ли не в праотца всех тварей земных. В стихотворении “На смерть Баркова” (“Увы, увы, в унылом стоне / Блядей печальных слышен глас, / Уж нет его на Геликоне, / Поэт и ебарь наш угас”) Барков оказывается только что умершим “певцом любви”, “жрецом Венеры”, всемогущим и божественным “покровителем пизд”, по котором рыдает целый хор проституток: “И хор блядей по нем рыдает” 30. Причем восприятие Баркова, как только что умершего поэта, характерно и для XIX в., и XX в. В знаменитом обсценном “Евгении Онегине” герой восхищается Барковым и при этом ставит его в один ряд с Гоголем и Толстым: “Бранил он Гоголя, Толстого, / На память знал он лишь Баркова…” Во второй половине XIX в. Барков может выступать как автор самых различных фольклорных пародий на всевозможные песни, в том числе исторические и лирические (“Поход” — Еблематическо-скабрезный альманах 2, 22–23; “Все меня оставили” — Юдин 10, 95; “Песня бурлаков” — Еблематическо-скабрезный альманах 8, 13–25; “Красотка” — Юдин 2, 290–291; “Вокруг печки хожу” — Еблематическо-скабрезный альманах 8, 40–42; “Во саду ли, в огороде!” — Еблематическо-скабрезный альманах 8, 30); как автор куплетов (“Куманек” — Юдин 18–19, 273–280) и мн. др. Баркову приписываются сотни обсценных пародий на известных поэтов (например, “Воспоминание”: “Я помню чудное мгновенье, / Она лежала, я стоял…” — Еблематическо-скабрезный альманах 7, 69–70). Появляются эпитафии Баркову, в которых он и после смерти продолжает “требовать” традиционных ритуальных действий: “Прохожий! здесь лежит Баркова тело, / Снимай портки и сери смело” (Еблематическо-скабрезный альманах 24, 103). Сочиняется множество стихотворений “Памяти И.С. Баркова”, “На смерть Баркова” (Еблематическо-скабрезный альманах 2, 6–7; 38, 11–13). В списке 1886 г. “Альбом Венеры” 31есть, к примеру, тексты “Завещание (Баркова)”, “Совет девушкам (Баркова)”, “Врагам Баркова”, дающие интереснейший материал для изучения образа Баркова в сознании читателей последней трети XIX в. В начале XX в. поэту уже приписывается легкая эротика для дамского чтения, и в конце концов он становится “приличным” массовым писателем. “Рассказ Луки Медового про жизнь веселую. Соч. Бар-кова” 32 заканчивается следующим образом: “Разгул на селе продолжался и во многих местах слышались пьяные голоса, орущие песни, а в других и отборная русская крепкая брань…” Барков начала ХХ в. уже “не ругается” матом. В подобных текстах возможно лишь упоминание брани. В последней трети XIX в. поэту все чаще начинают приписывать тексты, живописующие процессы дефекации и лишенные сексуальной тематики.

Вторая предваряющая книгу статья — “Иван Барков: Биографический очерк” — принадлежит Н.С. Сапову. Объем проделанной им работы вызывает восхищение, хочется сделать лишь несколько замечаний. Автор пишет, что “если в XIX в. в литературных и близких к ним кругах и бытовало большое количество анекдотов о Баркове <…>, то сейчас их известно не так-то много. По крайней мере, сколь бы то ни было яркую картину мифологизированно-анекдотической жизни поэта нарисовать затруднительно. Можно сказать, что сейчас в сведениях о Баркове анекдот оказался явно оттесненным на второй план документом” (с. 18). Однако анекдоты о Баркове продолжали распространяться и в XX в. Суммируя современные фольклорные сведения о Баркове, можно было бы получить даже не один, а несколько вариантов его “биографии”. “Благородный” вариант фольклорных представлений о нем выглядел бы примерно следующим образом: Барков был дворянского происхождения, родился в собственном имении Барковке, учился в Петербурге в университете, был близким другом Ломоносова, с которым кутил и пьянствовал; читал в кабаках и трактирах стихи, устраивал дебоши, отличался крайним легкомыслием, пропил все свое состояние, закладывал в кабаках все, что можно; сильно пострадал от властей, но при этом обладал огромным членом и был в интимных отношениях с императрицей, получил от нее графский титул за свои выдающиеся мужские достоинства; далее служил при дворе, но за поэму “Утехи императрицы” был сослан в свою деревню Барковку, где и покончил с собой, всеми забытый и покинутый. Есть и более “демократические” варианты его жизнеописания. Для такого рода фольклоризированных биографий характерно переосмысление элементов высокой литературной биографии в пародийном ключе: “дуэль, ссылка, разжалование” превращаются в “порку Баркова”; “великосветский салон” — в “кабак”; “гибель на поле брани, на эшафоте, на дуэли” заменяется “утоплением в нужнике”; “крест на могиле” мутирует в “торчащий из могилы фаллос или кучу фекалий на ней”; “молитва” заменяется “испражнением”; “посмертный памятник” исчезает и вместо него водружается “фаллос в кунсткамере” и т.п. В фольклоре разнородные варианты биографий часто оказываются смешанными в одном тексте. Приведем пример. Среди сотен “списков” “Девичьей игрушки”, расходившихся в виде компьютерных копий во второй половине XX в., встречаются и снабженные биографическими справками. В одной так из них говорится о смерти Баркова: “Умер в состоянии психического припадка в момент запоя, утонув в нужнике, перед смертью отметив свою судьбу в эпитафии: “Жил грешно и умер смешно”” 33. Здесь в одном предложении объединено множество “мифологизированных” версий жизни Баркова: 1) буйно помешанный (“психический”), 2) эпатирующий публику скандалист (утопился в нужнике, да еще ироническую записку оставил), 3) хронический алкоголик (“запой”), 4) великий поэт (автор собственной эпитафии), 5) раскаявшийся грешник (“жил грешно”), 6) шут (смерть как последняя шутка), 7) трагическая личность (одинокий гений, прекративший свои страдания, покончив с собой), 8) весельчак-шутник (даже перед смертью продолжал иронизировать: автоэпитафия-шутка и прыжок в нужник. Здесь также слито воедино и несколько версий его смерти: 1) самоубийство (предсмертная записка), 2) болезнь (“припадок”), 3) несчастный случай (“утонул”), 4) алкогольное отравление (“в момент запоя”), 5) мученическая смерть и т. д. Совершенно очевидно, что некоторые из этих версий не совместимы друг с другом, например самоубийство и несчастный случай. При этом образ поэта в сознании читателя может строиться из противоречащих друг другу элементов: все эти черты как бы дополняют друг друга — смех поэта приобретает трагический характер, несчастный случай планируется и осмеивается, поэт играет с жизнью и смертью, идет навстречу гибели, напиваясь до беспамятства и оставляя предсмертные записки.

Цитатой, содержащей фольклорные же сведения за отсутствием документальных, заканчивает биографию И.С. Баркова и Н.С. Сапов: “Анекдоты, рассказывающие о смерти Баркова, приписывают ему стихотворную автоэпитафию <…> Он умер под хмельком и в объятиях женщины…” (с. 36). Так что вряд ли в биографии Баркова анекдот когда-либо будет вытеснен документом.

С известной осторожностью из списков “Девичьей игрушки” можно извлечь полезный, хотя и нуждающийся в критическом отношении, материал. Так, “Ода Приапу” датируется 1752 г. в “Еблематическо-скабрезном альманахе” (35, 28), где указано, что она якобы “списана с оригинала 1752 г., не изменяя старой орфографии”. В “Собрании Завадовского” (1) “Пиздрона” (“Пиздрона, или На хую и смерть красна. Драма в 1 акте и 6 явлениях, в стихах. Сочинение переводчика Академии Наук 1752 года И.С. Баркова”) датируется все тем же 1752 г. В “Еблематическо-скабрезном альманахе” (20) она опять же помечена все тем же 1752 г. “Дурносов и Фарнос” приписывается в “Собрании Завадовского” (22) Баркову и датируется 1755 г. (“Непреклонная любовь. Трагедия в двух действиях сочинение И.С. Баркова переводчика Академии Наук 1755 года”). В списке середины XIX в. “Дурносов и Фарнос” также приписывается Баркову и тоже датируется 1755 г. 34. Конечно, мы не можем принять подобные условные датировки, однако в мифологизированой биографии И.С. Баркова даты 1752 г. и 1755 г. явно становятся значимыми. Кроме того, эти повторяющиеся даты могут говорить, например, о существовании некоего более раннего списка, помеченного этим временем.

Еще одно замечание касается следующего утверждения автора биографии И.С. Баркова: “…с конца XVIII в. практически любой похабный стихотворный текст ассоциируется с именем Баркова, что выражается, в частности, в атрибуции ему множества стихов в массовых “любительских” сборниках…” (с. 33). Примерно то же пишет Н.С. Сапов и во вступительной статье ко второй книге серии “Русская потаенная литература”: “…к концу XIX века <…> первенство Баркова вновь становится неоспоримым. Малоизвестные имена и псевдонимы <…> появляются эпизодически…” 35. Это не совсем точно. До нас дошло несколько тысяч обсценных текстов XIX в. во множестве сборников. Если просмотреть их все, то бросается в глаза, что на протяжении всего XIX в. непристойные тексты приписываются не только Баркову, чуть ли не сотне русских писателей, в том числе Олсуфьеву, Сумарокову, Ломоносову, Пушкину, Языкову, Грибоедову, Лермонтову, Полежаеву, Некрасову, Гоголю, Достоевскому, а огромное количество текстов во второй половине XIX в. фигурировало под именем Лясини. В этом бесконечном ряду авторов есть и реальные имена. Обращение к ним необычайно важно для изучения обсценной литературы прошлого и может дать уникальные результаты. Вот, например, как подписаны стихотворные тексты в списке Юдина: Абр……а (2), Алм….а (1), Анисова (1), Ах..а (1), Ахм….а (2), Бабкова (1), Баркова (31), Безс….а (1), Бен……. (1), Беранже (3), Богданова (1), Бр….а (1), Волкова (1), Вор……о (1), Гебг…а (1), Гор…..а (1), Гр….<.>а (3), Гулевича (2), Дав….а (1), Ден….а (1), Жемч…….а (1), Жуковского (1), Зав…..а (1), Зр….а (1), С. Иванченко (1), Ив….а (2), К…а (1), Каменева (1), Кам……о (1), Кармина (1), Клопштока (1), Котова (1), Кр….а (1), Крылова (1), Крюкова (1), Кур…..а (3), Лермонтова (2), Лясини (42), Майкова (1), Мор….а (1), Неизвестного (6), Нек….а (1), Некрасова (1), Ник….а (1), Нитки-Маргар…и (1), Нов….а (1), Новикова (1), Петрова (1), А. П-ва (5), Пол…..а (1), Полежаева (7), Пр……а (1), Пуз……..о (1), Пушкина (2), Розанова (1), Сив…..а (1), Син….а (1), Солнц..а (1), Сологуба (1), Спичкина (1), Стулова (1), Тр…….а (1), Трепакова (1), Трепкова (1), Триф….а (1), Туп…. (1), Ув….а (2), Кн. К. Урусова (1), Ухова (1), Цветкова (1), Языкова (5), Яковлева (1). Действительно, Баркову приписано здесь текстов больше, чем другим, но говорить о том, что остальные имена встречаются “эпизодически”, как видим, было бы неверно.

Кстати говоря, один и тот же текст, например обсценное “Горе от ума”, в одном списке может быть приведен анонимно, в другом — приписан Баркову, в третьем, как это не забавно, — самому Грибоедову.

Впрочем наши частные замечания никоим образом не отменяют главного: на сегодняшний день данная статья — наиболее удачный и наиболее полный источник биографических сведений о Баркове.

Теперь обратимся к “псевдобарковиане” и поговорим о сборнике “Под именем Баркова” — лучшем издании этого корпуса текстов и о текстологических проблемах, возникающих в связи с публикацией анонимных произведений, приписываемых переписчиками И.С. Баркову.

Книга эта представляет собой собрание текстов, большинство которых типологически могло бы быть отнесено к фольклорным. Это прекрасно понимал составитель: “Большинство включенных в книгу произведений абсолютно анонимны <…> многие из них — продукт полуфольклорного коллективного творчества” 36. Тексты эти созданы авторами, которые не были “связаны с “большой литературой””. Они (тексты) “имели хождение главным образом среди невзыскательных читателей из “средних” и “низших” слоев общества…” (с. 377). Но составитель анализировал эти тексты именно с позиций литературной поэтики. Так, например, если речь идет о фольклорных и “полуфольклорных” текстах, то терминологически корректнее было бы говорить, например, о варьировании их, а не о “постепенном искажении и порче” (с. 377).

Н.С. Сапов указывает, что в основу текстологической работы положен принцип контаминации: “В тех случаях (а таких большинство), когда произведение имеет несколько источников текста, они сопоставлялись для выработки “исправной” текстологической версии, устраняющей пропуски и дефекты многократной переписки, восстанавливающей логический порядок частей и т.п.” (с. 383). Таким образом, создается “исправленный” текст. Процесс “понимания” текста другой культурной традиции замещается процессом “перевода” текста на художественный язык, понятный читателю. Для этого составителю “приходилось прибегать к вынужденным редакторским конъектурам” (с. 383). Подобный подход вряд ли может быть оправдан спецификой объекта — близостью текстов к фольклору. Но в любом случае он требует точных указаний на места конъектур, места, подвергшиеся реконструированию — и в публикуемых текстах, и в примечаниях к ним. Реконструкция текста должна быть обоснована, детально аргументирована и прокомментирована. Ничего зтого в издании нет.

В то же время нет необходимости доказывать, что восприятие ряда элементов текста как “пропусков и дефектов” в данном случае есть результат субъективного подхода. Под “логическим порядком” порой понимается собственная логика исследователя. Однако “пропуски и дефекты” представляют определенный интерес для исследователя.

Не совсем понятно, почему составитель восстановил лишь отдельные “лакуны” в тексте, реализуя свои текстологические принципы контаминирования. Обратившись к сохранившимся фотоизданиям “Пиздроны”, имеющимся в РГБ и РНБ 37, мы обнаружим ряд важных фрагментов, отсутствующих в опубликованном тексте и легко восстановимых по этим вполне доступным изданиям 38.

Сохранилось множество вариантов анонимного обсценного “Горя от ума”. Два наиболее полных — это известное издание 1907 г. (80 с.) и рукопись в ОР РНБ 39. При последовательном контаминировании различных редакций в тексте обсценного “Горя от ума” могло бы быть восстановлено множество фрагментов текста 40. Кроме того, полностью отсутствуют несколько монологов Фамусова, Чацкого и даже целые явления пьесы 41. Жаль, что составитель опять не указывает, по какой копии публикуется текст, по каким спискам сделаны исправления.

Мы привели только отдельные примеры легко восстанавливаемых фрагментов. Между тем, публикаторы при последовательном контаминировании могли бы сделать еще несколько сотен более мелких исправлений, устранив “дефектные” места 42.

Как видим, “”исправной” текстологической версии, устраняющей пропуски и дефекты многократной переписки, восстанавливающей логический порядок частей”, публикатору создать не удалось. Не говоря уже о том, что к опубликованному тексту можно было бы привести сотни интересных разночтений 43. Как видим, даже собственные текстологические принципы реконструирования посредством контаминирования, компилирования текстов, редакторских конъектур публикатор проводит непоследовательно.

Составители томов псевдобарковианы рассматривают публикуемые тексты “свысока”, как некий “примитив”. Такая позиция неизбежно приводит к несколько пренебрежительному отношению к объекту исследования: “Очень быстро эта тенденция в массовой любительской среде вылилась в примитивное рифмованное сквернословие, в котором номинации и сюжетика половой сферы приобрели исключительную самоценность…” (с. 6). Заметим, что с внешней точки зрения фольклоризацию текстов продуктивнее было бы рассматривать как их “усложнение”, а не “упрощение”. Так, например, Н. Сапов приводит в качестве иллюстрации такого “примитивного” и “неинтересного” текста уникальный по ряду параметров фольклорный стишок: “Еби, еби и не еби, / Дрочить хуй люби и не люби, / Еби женщин ты в задок, / Еби ты девок в передок, / Еби их ты как знаешь — / Ты мне не помешаешь…” (с. 7). Даже при самом поверхностном прочтении цитируемого фрагмента бросается в глаза, что этот текст не только не замкнут на “номинации и сюжетике половой сферы”, не только не настаивает на их “исключительной самоценности”, а скорее наоборот. В первом же стихе в приведенной цитате обсценный мир оказывается, напротив, разомкнутым навстречу необсценному, причем не просто “необсценному”, а некоему пространству, в котором вообще нет места эротике. За реципиентом текста повествователь закрепляет возможность как отказа от половой жизни во всех ее формах, так и возможность свободного выбора, свободного проявления сексуальных предпочтений. Последняя же строчка цитируемого фрагмента задает ироническую дистанцию между читателем и повествователем. Перед нами необычайно сложно структурированный метатекст, в котором отношения “повествователь-герой-читатель” строятся самым затейливым образом. Для такого рода поэзии вовсе не является недостатком то, что она “…утрачивает корреляцию с современным ей литературным развитием, застывая в своих формах и практически не эволюционируя…” (с. 7). Текст воспринимается ученым через призму литературной поэтики как упрощенный и не нуждающийся в интерпретации. Он считает, что эта традиция не просто “больше не эволюционирует”, но и вообще прекратила свое развитие: “к существующим матерным версиям вряд ли скоро будут добавлены новые” (с. 8). Эта традиция, по его мнению, сохранилась в настоящее время только “в жанре “сортирных надписей”” (с. 7). Видимо, составители работали только с архивными материалами, поскольку в современном фольклоре все эти тексты продолжают жить и распространяться в большом числе устных, рукописных и электронных вариаций.

Еще один том, посвященный эротической поэзии (“Стихи не для дам”), продемонстрировал определенный отход от принципов научной текстологии в публикации анонимной нецензурной поэзии (мы не рассматриваем здесь публикации в сборнике произведения Некрасова, Тургенева, А.В. Дружинина и М.Н. Лонгинова и сопровождающие их статьи публикаторов).

Публикаторы редко указывают на сделанные в текстах конъектуры, не объясняют принципы модернизации текстов, в том числе приведения их к современным нормам орфографии и пунктуации. Нетрудно установить эти принципы практически, сопоставив для примера опубликованный текст оды “Хуй” с текстом его источника из сборника “Смешные и пикантные шутки домашних поэтов России”. Составители сделали в тексте определенное количество конъектур. Позволим себе привести ряд примеров. Вместо фрагмента в источнике “Ряд патриархов величавых / На сестрах, дочерях верхом, / Елозящих в пиздах курчавых” в книге находим “Ряд патриархов величавых / На сестрах, дочерях верхом, / Возящих в пиздах кучерявых”. Вместо “Рабынь он нескольких ебал…” — “Рабынь он несколько ебал…”. Стих “Сампсон ебать хотел Далилу…” публикаторы заменили на “Сампсон ебать ходил Далилу…”. В источнике: во время полового акта, демонстрируя свою сексуальную ловкость и мощь, “…настромив на мощный кляп, / Чрез голову швырял он баб…”, а в публикуемом тексте “Чрез головы швырял он баб…”, как будто он занимался любовью при большом стечении публики. На самом деле это достаточно распространенный в фольклоре образ, в соответствии с которым пенис используется как орудие, инструмент. В источнике фигурирует подруга Руфи Ноеминь, которую публикаторы заменили на “Поемин”. В источнике “Красавица Семирамида” “Была же еться охоча…”, а в опубликованном тексте она куда-то “Вышла же еться охоча…”. В источнике “Елдак царев утреневал…”, а в публикуемом тексте “Елдак царев утерпевал…”. “Правду-истину” переделали в “правду истинну”, т.е. произвольно заменили существительное на прилагательное. Фрагмент “Имея в жреческой кидарь” был заменен на “Имея в жреческий кидарь”. Вместо обсценного “Вдруг вестник — враг на женах града” (т.е. вестник сообщает, что враг ворвался в город и насилует жен) составители поставили эвфемистическое “Вдруг вестник — враг на <стенах> града” (кстати, это единственный случай обозначения конъектуры). “Дворец свой поджигает” произвольно заменено на “дворец он поджигает”. Не уточнив грамматики и синтаксиса текста, составители заменили “Но царь был воин, а не баба, / И только враг приспел в дом онь: (то есть “оный”. — А. П.-С.) / Без страха кинулся в огонь” на “И только враг приспел в дом, он (то есть уже “Сарданапал”, а не “дом”. — А. П.-С.) / Без страха кинулся в огонь”, для чего пришлось убрать одну букву и переставить знаки препинания. Слово “мудями” почему-то заменено на равноупотребительный вариант “мудами”; “Созострис” — на “Сезостриса”. “Венеру пежит до яец” составители, не зная просторечного глагола “пежить” (“совершать половой акт”), заменили на “Венеру нежит до яец”. “Неиссчетные беды” заменены на “неисчетные беды”, “И с богомольцев на обман / Берет наживу и не тужит” — на “И с богомольцев за обман…”, что также значительно меняет смысл предложения (кто был обманщиком, Карл I или “богомольцы”?). “Легти” заменено на “легши”, “Барбарусса” — на “Барбароссу”. В то же время некоторые необходимые исправления не сделаны, например, в стихах “О том свидетель обелиск, / Где семени из хуя прыск / Досель отчетно изражен” совершенно очевидно пропущена буква “б” в слове “изражен” (конечно, “избражен” — на обелиске). Нет сомнений и в том, что текст не приведен к нормам современной пунктуации и орфографии. Примеры можно было бы умножить. Очевидно, что публикаторы не ставили перед собой задачу строгого следования традиционным научным принципам подготовки текстов.

Отметим также терминологическую неясность этой работы 44. Не вполне оправданными кажутся неожиданные “повороты” в ее методологических принципах. Так, структуралистский метод здесь неожиданно сменяется психоаналитическим и т.д. 45

Эти недочеты ни в какой степени не отменяют достоинств этой интересной книги. Если же рассматривать ее как очередной массовый “список” псевдобарковианы, то эти особенности издания начинают восприниматься как достоинства.

Продвигаясь через столетия, анонимный корпус текстов псевдобарковианы постоянно приноравливался к вкусам времени, уходил все дальше от несуществующего прототекста “Девичьей игрушки”, теряя в пути фрагменты, приобретая другие, искажаясь до неузнаваемости и вновь обретая свою идентичность 46. Грань между автором и реципиентом постепенно стиралась. Читатель сам “переписывал” тексты, добавляя новые и меняя старые. Поэтому совершенно непонятно, что хотят восстановить многочисленные издатели “Сочинений Баркова” и “Девичьей игрушки”. Любое издание становится лишь очередным вариантом этого неуловимого “не-текста”. Общеобразовательный уровень и общая квалификация деконструктора этого текста, будь то читатель, переписчик, издатель, исследователь или составитель, не имеют ни малейшего значения. Втиснуть “Девичью игрушку” в ее транстекстуальной ипостаси в рамки какой-либо исследовательской схемы просто невозможно. Тут уже филологи начинают произвольно моделировать нетрадиционные формы словесности 47.

Издатели псевдобарковианы выступают в роли реставраторов, выбирая более ценные культурные слои, исходя из своих профессиональных интересов. “Область разрушений” не привлекает их внимания. Такой подход уж слишком напоминает структуралистский 49.

Определенные типы восприятия текста “Девичьей игрушки” были заложены уже ее составителем и оговорены в “Приношении Белинде”. Первый эксплицирован фразой “Игрушка может утешать наедине”. С подобной точки зрения барковиана — это развлекательная литература. Второй тип восприятия задан фрагментом “Случай неприметный подается к ебле”. Здесь барковиана — просто порнографическая продукция. Это демонстративное указание на внеэстетическую функцию текста. Возможность существования третьего типа восприятия этого текста можно ощутить в словах “…ежели недостает тебе людскости и в оном настоящего увеселения, то можешь сей игрушкой ты забавляться в уединении”. Тут она становится средством от одиночества, собеседником, двойником. Четвертый тип проступает в высказывании “Но вместе с сим усматриваю я, ты смеешься внутренно…” 49. Тут уже перед нами “смеховой”, юмористический текст50.

Таким образом, уже начиная с XVIII в. эта область словесности осмысляет себя как паралитературное явление, иронически рефлектируя над собой как нелитературой, тем самым олитературивая себя вдвойне. Не случайно центральное место в этой традиции занимает именно обсценная пародия на литературный образец. Кроме опубликованных в сборниках “Ладомира” обсценных пародий (“Горе от ума”, “Демон” и некоторых других) существуют еще и сотни других (например, “Кто на Руси ебет хорошо”). В одном из списков конца XIX — начала ХХ вв. есть даже матерный “Гамлет”. Все эти тексты не являются пародийными в узком смысле этого слова. Но, тем не менее, вся эта традиция в целом осознавала себя именно как метапародия. Но спародированная высокая литературная традиция сама уже становится составной частью области пародирования. Всякие непристойные выходки в адрес торжественной книжности придают этой традиции статус кривого зеркала, обращенного к небесам. Одновременно “барковиана” может интерпретироваться как “нетекстовой” элемент бытового поведения кабацкого буяна или как составляющая постельной “жизни”. Тут уже литературный текст оказывается способным надевать маску обыденного сквернословия, не имеющего ровным счетом никакого отношения к литературе. Он заставляет видеть себя просто в качестве непристойной выходки, жеста, отрешая зрителя от своей “словесной” основы. Но интерпретатору не очень-то хочется верить маске чудовища кощунственной поэзии, низкой пародийной комики, народного скоморошьего шутовства, безудержного пьяного буйства и разврата. Изящество этого литературного эксперимента — в его “неинтерпретируемости”.

Как известно, исторически у истоков барковианы стояли традиции русского и французского классицизма, позднеантичной приапеи, русского фольклора, средневековой смеховой латинской культуры, русского скоморошества и многие другие. Но все это не помогает определить статус псевдобарковианы в современном литературном процессе. Нынешние ее издания мало что говорят о классической барковиане, зато они сами могут стать интереснейшим источником, по которому можно будет изучать, что современный образованный читатель приписывает Баркову, а что нет. Это еще один “мифологический” портрет Баркова. Но нужно признать, что читатель екатерининской эпохи числил за Барковым меньшее количество текстов.

Пример блуждания филолога в потемках собственного непонимания демонстрирует и последнее издание серии — сборник “Заветные частушки”. И издатель, и собиратель, и составитель были уверены, что выпускают том фольклора. На самом деле они издали нечто, отдаленно напоминающее псевдобарковиану, какие-то анонимные рукописные тексты, статус которых уже никогда не удастся определить. Кстати, в их руках традиция эта перестала быть анонимной. На издании стоят и имя переписчика, и имя составителя. Указан даже ряд имен “предыдущих” переписчиков. Несмотря на свое название, эта поразительная книга к частушкам, как факту устного народного творчества, имеет опосредованное отношение. Перед нами лишь очередной том массовой порнолитературы, вплотную примыкающий к псевдобарковиане.

Первый том этой книги включает в себя около десяти тысяч эротических “частушек”, второй — еще три с половиной тысячи политических. Но, к сожалению, А.Д. Волков не является профессиональным фольклористом. Для него, школьного преподавателя труда, собирание частушек было хобби. Научной стороной дела он не интересовался. Как следствие, ни точное время, ни конкретное место записи текста, ни данные об информантах им не фиксировались. Значительная часть текстов этого собрания была просто переписана из тетрадок других непрофессиональных любителей частушек. Мало того, в порыве коллекционерского энтузиазма собиратель давал объявления о покупке частушек, прибавляя в свою коллекцию результаты спонтанного творчества малоимущих слоев населения (об этом А.Д. Волков поведал слушателям телеканала РТР 21 ноября 2000 г. в программе “Семейные новости”). При этом коллекционер настаивает на том, что он не является исполнителем частушек. Получается, что предлагаемые читателю тексты — рукопись, не имеющая отчетливого статуса. Очевидно, что мы имеем дело не с фольклором в его устном бытовании или не со случаями научной фиксацией этих устных актов, а с текстами, может быть, относящимися к традиции рукописной анонимной обсценной литературы, именуемой иногда “барковианой”, иногда “нецензурной”, “непристойной”, “непечатной”, “потаенной”, “скабрезной” или даже попросту “эротической” литературой. Конечно, отсутствие у собирателя научного подхода не лишает ценности данное собрание, однако его нельзя рассматривать как собрание “устных”, фольклорных текстов. Но если специалист, готовящий книгу к печати, имеет дело со списком обсценных сочинений неопределенного статуса и происхождения, это ставит его в весьма сложное положение. Комментатору необходимо было определить характер собраний Л.М. Хлебникова, К.П. Филатова, И.И. Аксенова, В.Н. Чижикова, А. Чайкина, вошедших в собрание А.Д. Волкова; произвести анализ частушек, постаравшись выделить корпус “полуфольклорных” текстов; провести сопоставление, с одной стороны, с научными собраниями частушек, а с другой стороны — с собраниями обсценной рукописной литературы. В особых пояснениях нуждаются тексты, на первый взгляд не имеющие прямого отношения к устной культуре (например, акростих, опубликованный на с. 348).

Комментатор же утверждает поистине фантастическую вещь. Оказывается никаких принципов классификации частушек не существует: “При публикации был сохранен принятый собирателем принцип деления материала на типы <…> Понимая все несовершенство принципа подобного деления <…> все же мы приняли его, поскольку <…> принципы безукоризненной систематизации и классификации частушек пока наукой не выработаны” (с. 7). На самом деле их существует множество, и лучший из них — по рудиментам обрядовых “признаков”. В самом деле, ведь тексты частушек были составной частью различных ритуалов и празднеств. Уже были попытки создать подобные классификации 51. Но даже отсутствие идеальных принципов классификации — не повод для полного отказа от систематизации материала в научном издании. Собиратель же использовал тематический рубрикатор, пригодный для черновой работы с материалом, но не для публикации. Так, например, он выделял разделы: “дядя”, “засери”, “продукты”, “пьянь”, “частушки”, “ежедневник”, “сексуальные извращенцы”, “политпросекс”, “споры” и т. п. Понятно, что подобный рубрикатор крайне разнороден, местами он носит откровенно шутливый характер и никак не претендует на наличие каких бы то ни было принципов упорядочивания материала.

Составитель считает, что подобные частушки “не были свойственны нашему народу”, что они представляют собой исключительно “результат влияния средств массовой информации (особенно телевидения). В эстетическом отношении подобные частушки, как правило, низкопробны и убоги” 52. Видимо, в представлении составителя “народ” — носитель “святости”, а “телевидение” — “сосуд греха”. Как следствие подобных квазиидеологических классификаций подобные “греховные” частушки оказались объединенными в разделе “сексуальные извращения” 53. Забавно, что составитель идет еще дальше и вообще не склонен рассматривать те частушки, которые ему не нравятся, в качестве фольклора: “…это безвкусные поделки, никакого отношения к фольклору не имеющие” (с. 433). Составитель считает, что фольклорные тексты, в которых встречается обсценная лексика, “нарушают морально-этические нормы нашего народа, связанные с древними традициями табуирования ряда слов (означающий телесный низ и физиологические отправления)” 54 (с. 434).

Складывается парадоксальная ситуация. Комментирование текстов подменяется указаниями на “похабность”, интерпретация — попыткой вытеснения текстов вообще за рамки фольклора, то есть удаления их из поля зрения исследователя.

Применительно к комментариям данного собрания частушек можно смело утверждать, что не было сделано ничего. Впервые вводя в научный оборот 10 тысяч сложнейших эротических текстов, составитель предлагает нам “комментарий”, который состоит из 9 коротеньких пунктов 55. Комментарием это назвать нельзя. При этом комментатору не нужно было начинать работу “с нуля”. Ведь уже издано несколько сотен научных сборников частушек, начиная с коллекции Д.К. Зеленина 56. Возникает вопрос: почему ученый отказался от создания комментария? Профессор А.В. Кулагина утверждает вещь поистине невероятную. Она заявляет, что “смысл большинства частушек очевиден, поэтому, как правило, они особым образом не комментируются” (с. 721).

Завершает этот удивительный “научный аппарат” “Словарь ругательств”. Но состоит этот “словарь” почему-то из одной единственной странички текста57. Почему из огромного количества обсценных лексем автор выбрал только двадцать четыре, остается только догадываться 58. Грамматический материал в этом словаре полностью отсутствует. Между тем, целый ряд обсценных лексем, отсутствующих в данном “словарике”, явно нуждается в комментировании. В современном просторечии, к примеру, слово “выблядок” имеет значение, которое приблизительно можно передать словосочетанием “неприятный человек”. Используется это слово исключительно в качестве грубой инвективы. Между тем, в частушках оно употребляется в ныне малоупотребительном значении, не имеющем прямого отношения к ругательствам, а лишь определяющем социальный статус ребенка, рожденного вне брака: “У Семеновны / Пизда чешется, / А родит выблядка — / Впору вешаться” (є 317, с. 362). Не будем утомлять читателя примерами. Понятно, что “словарем” это приложение назвать нельзя.

Принципы подачи обсценных текстов в издании профессора А.В. Кулагиной ничем не отличаются от принципов, использовавшихся переписчиками порнолитературы прошлых веков. Ничего научного здесь нет. Но появилось громкое имя “профессора” на титульном листе. Так спискам эротических стихов филолог пытается придать статус научного текста. Поразительный факт, но современная филологическая наука оказалась как бы вовлеченной в процесс порождения и распространения массовой порнографической литературы. Но и этот процесс в каком-то смысле традиционен. Приведем название рукописи матерного словаря, обнаруженного нами в ОР РНБ 59. Это самый ранний из известных нам обсценных словарей: “Словарь Еблематико-энциклопедический татарских матерных слов и фраз, вошедших по необходимости в русский язык и употребляемых во всех слоях общества, составили известные профессора”. “Известные профессора” здесь тоже вставлены автором-переписчиком для усиления авторитетности текста. Упоминания всех этих “профессоров” — лишь “фольклорный” прием. Получается, что современный филолог тоже может пользоваться подобными приемами при подготовке порнографических сочинений к печати.

До 1990-х гг. списки обсценной литературы распространялись анонимно, переписчики не ставили своего имени под текстами, которые они, сочинив, добавили в рукопись. В конце ХХ в. и переписчики, и составители, и авторы, и издатели начали ставить свои подписи под этими собраниями. Литературная порнография приобрела все права “книжности”. Теперь она свободно стоит на полках библиотек и книжных магазинов.

Как видим, малограмотные рукописи А.Д. Волкова сдаются в печать под видом научного издания без всякого комментирования, без всякой научной подготовки. Статус “примитивности”, “простоты”, “низкопробности” объекта исследования позволил “известным профессорам” воспринимать объект описания как “не-текст”. И, как следствие, полностью отказаться от текстологической работы 60.

* * *

Столь многообещающе начатая в 1992 г. издательством “Ладомир” серия “Русская потаенная литература” пережила в первой половине 1990-х гг. свои лучшие времена. Как видим на примере “Заветных частушек”, сейчас эта серия постепенно перестает быть научной. Десять лет назад можно было с минимальными затратами времени и усилий издать в общем-то неплохо подобранные и составленные тексты, дающие массовому читателю возможность ознакомиться с малоизвестными материалами. Сейчас, как нам кажется, пришло время вернуться к традиционным текстологически выверенным изданиям. Не случайно в целом ряде издательств выходят вполне академически подготовленные сборники фольклора. Гораздо более фундаментально, нежели последние тома “Русской потаенной литературы”, выглядят книги серий “Фольклорные сокровища Московской земли” издательства “Наследие”, “Библиотека русского фольклора” издательства “Русская книга”, “Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока” (подготовлена Сибирским отделением РАН), а также издания Государственного республиканского центра русского фольклора. Наконец, в петербургском отделении “Науки” продолжает выходить серия “Русский фольклор”, по-прежнему занимающая одно из первых мест по уровню научной подготовки материалов.

В то же время тексты, которые публикуются в подобных изданиях, демонстрируют одну очень важную особенность восприятия понятия “фольклор” современным исследователем. В качестве фольклорного рассматривается, как правило, некий уже зафиксированный, письменный текст (чаще рукописный), который хранит о себе информацию, что он “на самом деле” вовсе не письменный, а “устный” и записан когда-то с чьего-то голоса. Однако при детальном рассмотрении во многих случаях выясняется, что публикуемый текст является копией другого рукописного текста, который, в свою очередь, является (якобы) записью устного первотекста. Так или иначе, но всегда у истоков стоит воспоминание о некоем устном “первотексте”, который чаще всего является “мифологизированным”. Так, в книге “Русский школьный фольклор (От вызываний Пиковой дамы до семейных рассказов)” (Сост. А.Ф. Белоусов. М.: Ладомир, 1998) публикуются надписи, нанесенные на партах или стенах. В свою очередь эти надписи оказываются цитатами, к примеру, из сборников песен. Там же публикуются девичьи любовные рассказы, которые оказываются рукописными, а не устными. То же касается альбомов детских колоний, граффити и т.д. В сборнике “Русский эротический фольклор” (Сост. А.Л. Топорков. М.: Ладомир, 1995) мы обнаруживаем фрагменты песенных сборников XVIII в., записи песен XIX в., заговоры из рукописных массовых сборников и многие другие материалы явно рукописного происхождения. В книге “Секс и эротика в русской традиционной культуре” (Сост. А.Л. Топорков. М.: Ладомир, 1996) среди текстов русского традиционного фольклора очутились цитаты из песни Дитера Болена (с. 464), фрагменты авторского текста группы “Мальчишник” (с. 465). Все указанные издания тоже включены в серию “Русская потаенная литература” издательства “Ладомир”. Подобные примеры можно было бы легко умножить. Насколько все эти тексты представляют некую идеальную русскую народную устность — вопрос дискуссионный, однако в этих изданиях он не обсуждается.

Значительная часть того, что в современной культуре публикуется под видом фольклора, в лучшем случае оказывается переводом устных текстов на языки письменной культуры. Открыв любой сборник фольклора, легко обнаружить там тщательно подправленные вполне олитературенные тексты, построенные из красивых полных законченных двусоставных предложений. Перед нами не “устность”, а процесс переструктурирования “устности”. Постструктуралистский интерес к периферийным маргинальным областям культуры, к “не-текстам”, к “полутекстам” обернулся их упорядочиванием, переписыванием, олитературиванием, превратился в грандиозную их перестройку.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Anton Nameless’s story.