Как судьбу сдувает ветер

Пелевин на максималках и памятник ничтожному моменту. Новые книги, которые вы можете не заметить.

Текст: Митя Самойлов

Место серьезной книги в общем культурном контексте — это, конечно, интересная тема. Но книг пишется так много, что для каждой, пожалуй, не сразу найдется своя полка в этом ряду. Более того, некоторые книги хороши сами по себе.

Они часто слишком просты для специалистов, недостаточно масштабны для литературных премий и никогда не станут называться затисканным словом «культовые».

В общем, это могут быть просто книги без навязчивых и обязывающих ярлыков.

Вот об этих книгах сегодня и поговорим.

Саша Филипенко, «Красный крест»

Основа романа — переписка Международной организации Красный крест и советского МИДа, точнее, тогда еще НКИДа.

Красный крест шлет в Советский Союз информацию о раненых, пленных и убитых на фронтах Второй мировой войны комбатантах, а советская сторона ничего, как правило, не отвечает, или вяло отписывается.

Пафос романа изложен в коротком монологе одной из переводчиц Наркомата иностранных дел:

«Ну вот все эти письма, в которых рассказывают про каждого солдата. Для чего они это делают? Чтобы что?». (Вот кстати, характерный для общего стиля книги анахронизм. — М. С.). «Я вот не понимаю! Воюют десятки стран, гибнут сотни тысяч, а эти клоуны из Женевы шлют нам письма. Я сегодня потратила кучу времени на троих бойцов из-под Киева. Все погибли, но данных родственников нет. Они мне что предлагают? Отправиться на Украину и на главной площади кричать, что у меня три трупика?»

При этом рамочная конструкция повествования сделана и умело, и интересно.

Всю историю автору рассказывает старушка, работавшая в НКИДе, а сейчас болеющая Альцгеймером. Моменты, связанные с ее личной историей — рождением ребенка, персональным нравственным выбором, детством — по-настоящему любопытны.

Есть и стилистически удачные находки:

«…самолет трясло, будто бог машину ногами пинал…».

Здесь есть вставная короткая, широко известная история о Николае Иванове — советском дипломате, которого в сентябре 1941-го судили за «антигерманские настроения». Настораживает тут то, что историю совсем недавно, для широкой аудитории, рассказывал на суде над собой популярный блогер Антон Носик. Буквально полгода назад. До этого она была описана у Эренбурга.

То есть, это такое общее место. И тут вдруг в романе Филипенко это появляется в прямой речи рассказчицы — главной героини — как уникальное знание.

Автор играет здесь роль Незнайки, необходимого для подачи реплик:

« — Бред какой-то… Значит, у вас не было ощущения наступающей катастрофы?».

Или:

«Так просто?! Они собирались перебить половину Европы? И на этом разговор окончился?».

То есть автор — это такой искусственный типаж, человек-чистый лист.

При этом, во внешней рамке повествования он переживает трагедию — профессиональную, семейную — он вдовец, и географическую — переезжает в другой город.

Героиня, конечно, проходит через лагеря, ее дочь — через детский дом.

В финале — интересный эпизод об относительности ретроспективного зрения. Автор-герой находит старика, который сидел в немецком лагере вместе с мужем героини, а потом в фильтрационном советском лагере. Тот рассказывает, что муж героини был коллаборационист и предатель. Потому и сгинул в лагерях.

Книги Филипенко всегда легко и приятно читать — уж конечно, умело пишет тот, кто сочинял шутки для комедийного шоу на Первом канале.

Это книга о том, как любую судьбу сдувает ветер времени еще до того, как эта судьба сложится. И как оказались никому не нужными стотысячные списки раненых, убитых и попавших в плен.

Денис Гуцко, «Большие и маленькие»

Сборник замечательных рассказов о судьбах людей, которые находятся на разных уровнях дна — социального или душевного.

Гуцко прекрасно описывает психотипы и неудавшегося писателя, и отсталой девочки-убийцы, и одинокой учительницы музыки средних лет, и девушки, потерявшей безответную любовь.

Автор настолько уверенно чувствует себя с текстом, что даже весьма удачную метафору о том, что свет откинули на дуршлаг каштановых ветвей, делает элементом неудачных попыток офисного клерка написать роман.

Когда речь идет о запутавшейся школьной учительнице, Гуцко умело подстраивает речевую манеру под сниженный упрощенный стиль.

«Уже закурив, Кира решила, что дверь лучше бы закрыть на защелку. Ввалится, чего доброго, директриса — взбодрит по самое не могу. Глядишь, и мальчишку у нее отберет. Запросто. Под горячую-то руку. Желающие взять японского ученика в очередь выстроятся. Азиаты упорные, известное дело».

И вдруг: «Воробьи прыснули из кустов».

Как справиться с громадой всего мира, если некому пожаловаться на жизнь? Кого любить, если тебя, кроме плюшевого медвежонка, никто не слушает? Как жить нестыдно со всеми своими грехами и пороками?

Книга о том, что не бывает достаточно больших людей — все мы, до некоторой степени, мелочь. И не бывает маленьких трагедий — даже самая ничтожная жизнь таит катастрофу.

Дмитрий Данилов, «Сидеть и смотреть»

Данилов, вероятно, пытается достичь того уровня просветления, при котором ему больше не придется ничего писать, а можно будет просто сидеть и смотреть, и уже потому быть фактом современной культуры. А то и произведением искусства.

Серия наблюдений. Иначе и не скажешь.

«Женщина-экскурсовод сказала: печенеги отрубали головы, делали из черепов чаши и пили из них вино».

«Один человек фотографирует другого человека при помощи мобильного телефона».

Данилов проводит эксперимент — сидеть на лавочках в разных городах, не двигаться с места и записывать то, что происходит и говорится вокруг.

Трудно сказать, насколько это тяжелая работа, но она дает удивительный результат — памятник ничтожному моменту.

В прозе Данилова люди и явления застывают как в лаве Везувия. Без прикрас, позерства и попытки понравится. Вот человек идет за хлебом, а навстречу ему другой человек идет к остановке. Все. Ничего не нужно говорить, не нужно ничего придумывать. Нужно только запечатлеть этот момент без художественного кокетства.

Данилов — это, действительно, такой Будда. По крайней мере, понятно, что для него это техника медитативная, и он небезуспешно много лет пытается передать это состояние читателям. Ему нужно только наладить какой-то прямой канал. Или убедить окружающих, что все должны сидеть и смотреть. И неважно, что тогда смотреть будет не на кого.

Виктор Пелевин, «Лампа Мафусаила, или крайняя битва чекистов с масонами»

Четыре новеллы о том, как устроен мир финансов и мир физический, в том месте, где он переплетается с метафизическим.

Американцы работают на межгалактических вагиноидов, а русские — наоборот, на протомужчин. Оттого и конфликт. И этот конфликт проникает во все сферы с начала времен.

Доминирование же на планете зависит от того, чью сторону примет вселенский судья — глаз. У всех свои лойеры и свои способы прокачивать скилл межпланетной юриспруденции.

Рассказывает это все Пелевин на фактуре то однополых отношений московских модников, то через историю русского отставного запойного офицера XIX века, то через фантасмагорию о заключенных в лагеря масонов.

В эта книга — Пелевин на максималках. Здесь есть обе причины, по которым мы любим Пелевина.

Первое — лингвистический дуализм и шутки на этом материале.

«<…> „в Украине на подвале“.

– Вы хотели сказать, в подвале на Украине? — решился я переспросить.

– Нет <…>».

И второе — Пелевин опять нашел способ описывать мир еще более абсурдный, чем тот, в котором мы живем. Лет семь ему это не удавалось.

Ксения Драгунская, «Колокольников-Подколокольный»

Эта повесть, вышедшая в первом номере журнала «Октябрь» за 2017 год, — ответ на вопрос: «Зачем читать толстые журналы?».

История одноклассников, которые выросли в восьмидесятых, и в новой действительности стали кто режиссером, кто бизнесменом, кто неудачником.

Книга действительно прекрасная — так лаконично, тонко и ясно здесь описаны разные судьбы, которые несколько раз за повесть пересекаются.

Переломная точка каждой судьбы — трагедия. После трагедии у каждого и начинается настоящая жизнь.

Одна героиня становится циничной, но остроумной успешной бизнесвумен после того как ее предает любовник — народный артист.

Герой закрывает гештальт, когда злоумышленники уничтожают его фильм, который он считал работой своей жизни.

Другая героиня находит себя после того, как выросший сын собирается выгнать ее из дому.

Все написано захватывающим, экономным языком, каждое слово на своем месте, и ничего лишнего.

Вот фактура из вставного сценария — шпаликовская история с гибелью поэта — общего друга всех героев:

«В Москве осенний вечер.

Зажгли огонь на стреле башенного крана.

На ящиках у метро продают опята, антоновку и цветы. От цветов горький запах.

Женщина несет батон колбасы, обеими руками, бережно, как ребенка.

В крытом брезентом грузовике едут солдаты.

Когда грузовик останавливается на светофоре, Толя протягивает солдатам початую пачку сигарет».

Деликатность — вот главное слово, характеризующее эту повесть.

Подписывайтесь на странички Culttrigger в Facebook, Instagram, Вконтакте, Одноклассники, Twitter, Telegram.