Что важно для норильского шахтера

Представляем расшифровку второй части дискуссии #культтриггер «Работа с локальной историей. Документальные практики и создание художественных произведений».

Первую часть можно прочитать здесь.

Участники дискуссии:

  • Анастасия Патлай — режиссер и автор спектаклей в Театре.doc
  • Анна Бабанова — режиссер Норильского театра драмы, автор спектакля «Жди меня, и я вернусь»
  • Евгения Шерменева — руководитель проекта #культтриггер.

Кенигсбергский невроз

Анна Бабанова: При подготовке спектакля «Жди меня, и я вернусь» я столкнулась с тем, что многие люди не ходят в музей — как-то это не «заходит» у них. А через театр все по-другому. Как раз под спектакль краеведческий музей сделал в фойе выставку «Пришельцы», где были размещены фотографии героев спектакля (и других очень интересных людей), и потом зрители смотрели на нее совершенно другими глазами. Ее достали из архива, разместили, и она стала работать по-другому. Многие видели экспозицию и раньше, а выйдя с показа, говорили мне: «Ведь это и раньше здесь висело, а мы не замечали!».

Анастасия Патлай: На основе прошлого мы сделали в Театре.doc документальный спектакль «Кантград», и пока не знаем, как будут реагировать на него потомки калининградцев, потому что показали его пока только в Москве. Нам кажется очень важным сыграть его в Калининграде, пригласить на показ историков, которые много нас консультировали.

В этом регионе достаточно странное отношение к прусскому прошлому — с одной стороны, очень развито местное краеведение, кладоискательство какое-то. Многие люди проводят время в поисках антиквариата, некоторое энтузиасты пытаются восстанавливать квартиры в старом стиле 30-х годов. В Полесском районе мы встретили очень хорошую женщину Инессу Наталич, которая вместе со своим мужем восстановила старую немецкую школу (такой, какой она была в 30-е годы). При этом они наладили связь с немцами, жившими раньше в Кенигсберге и Восточной Пруссии, они присылали старые артефакты из Германии.

Наряду с этим, в Калининграде есть какой-то невроз по поводу того, что «не дай Бог, нас отдадут Германии!», «почему про нас все забыли?». С одной стороны, люди чувствуют там себя более западными и европейскими, у них свободнее доступ в Европу (они могут ездить в Польшу за товарами и продуктами), а с другой — какой-то страх, что они, все-таки, не со всей страной.

Евгения Шерменева: Продолжаем говорить о локальной истории и отношении к ней обычных людей. Что такое для них вовлеченность? Понимание, что людьми заинтересовались. Выясняется, что за их маленькой жизнью, которая кажется никому не интересной, стоит история целой большой страны — и мы возвращаемся к важности истории каждого отдельного человека. Просто на протяжении долгих лет в нашей стране не было принято говорить о том, что ценность жизни каждого отдельного человека важнее любой другой ценности.

Настя, вы рассказывали о том, что люди в Калининграде, не зная истории, сохраняют материальные ценности довоенного наследия, проецируют и восстанавливают прежний образ жизни, потому что видят в нем что-то, чего были лишены.

И мне кажется, что спектакли и исследования, посредством искусства привлекающие внимание к жизни «маленького человека» или небольшого населенного пункта, очень важны для повышения самооценки каждого. Это очень серьезный инструмент, который дает людям осознать свою ценность.

А. Б.: Это важно и для норильских шахтеров. Перед тем как опуститься на 1000 метров под землю, я сутки настраивалась. А так как я — человек с фантазией, то и боялась, и думала о могилах и погружении в ад. Работают там только мужчины: кромешная тьма в штольнях, в одной из них стоит машина размером с два КАМАЗа, которой управляет 30-летний парень с помощью пульта — все равно что в детские машинки играет. Внезапно спустившаяся в подземелье женщина, конечно, вызвала у него шок — причем я спрашивала, не страшно ли ему одному находиться шесть часов под землей? На что он ответил: «Не страшно, я же — с машиной! Никакие человечки тут у нас не бегают».

Я подумала, что этот мужчина — точно не наш зритель, без фантазии: у меня в шахте Огневушка-поскакушка точно уже бегала бы. Вряд ли шахтер пойдет в театр, для него важнее работа-дом-семья, такое спокойное существование. Но после того, как мы поговорили, моя фраза о том, что мы собираем материал для будущей пьесы, его очень заинтересовала: «Надо сходить!». Наверное, желание услышать свою историю, историю о себе притягивает каждого человека.

У каждого на вождя свои виды

Е. Ш.: Анна, вы много работаете с краеведами, кто они, эти изначально неравнодушные люди? Как в городе появляются экспозиции?

А. Б.: Как правило, они — люди, раньше не занимавшиеся краеведением. В основном, бывшие журналисты, которые начинают что-то копать, и им становится интересно. Мне кажется, учитывая этот опыт, нужно соединяться театрам и музеям, это было бы очень интересно.

Е. Ш.: Музеев по всей стране очень много, и даже в маленьких городах — но они все ужасно заштампованы. Там стоит какое-то чучело, есть зал про войну и, в основном, все…

А. П.: На развитие таких музеев сейчас работает программа фонда Потанина («Меняющийся музей в меняющемся мире» — существует с 2003 года. — КТ). Я была экспертом в одном из проектов — Михаил Калужский написал для томского ТЮЗа и краеведческого музея пьесу «Восстание» про Чаинское крестьянское восстание.

Я ездила на несколько дней в Томск — людям, работавшим в музее, нужно было как-то расширить кругозор, рассказать про документальный театр. Это не очень развито в регионах, и, тем не менее, всем было очень интересно. А сейчас, продолжая это, мы делаем проект с краеведческим музеем Вологды, основанный на крестьянских дневниках и документах XVIII-XIX века.

Мне кажется, что сейчас это стало тенденцией, трендом — соединение музеев и театра, влияние которых может срезонировать и пробудить интерес к экспонатам выставки, и экспонат уже задышит по-другому. Дело даже не в том, насколько профессионально или непрофессионально сделана экспозиция. В Томске все оформлено очень на приличном уровне — но должен быть щелчок, подключение к теме. И в этом отношении театр дает такую возможность — он многое вытаскивает из людей.

Е. Ш.: Расскажите немного о ваших планах…

А. Б.: Я вернусь в Норильск и займусь новым проектом: четвероклассники будут играть Чехова (проект «Классики устами младенца»). Они проходят по программе «Мальчиков» — классная история.

А. П.: А я недавно занялась… телом Ленина. Мы состоим в переписке с грузинским режиссером и драматургом Зурабом Кикодзе, и строим историю на базе исследования антрополога, профессора Алексея Юрчака. У тела Ленина очень много своих локальных историй (создание института, перевозка в эвакуацию, костюмы — Павел Лобков делал об этом сюжет).

И мы вместе с Зурабом спроецировали историю: что было бы, если бы Ленин вышел и начал просить его похоронить? Оказалось бы, что очень многие — против, например, национал-большевики и коммунисты. И у каждого на вождя свои виды.

Е. Ш.: Что я хочу сказать в заключение. В соответствии с новыми тенденциями, сплав музея и театра продолжается, и сегодня ты не знаешь — пришел на выставку или участвуешь в шоу. Базовые ценности остаются теми же, но смешение границ открывает возможность взаимному развитию. Мне кажется, эти практики, о которых мы говорили, дают самое главное — осознание ценности каждой отдельной человеческой жизни, каждой небольшой истории. И то, что из всего этого складывается большая история большой страны, а не наоборот. Наша база — каждый отдельный человек.

Видеозапись дискуссии смотрите здесь:

Часть 1

Часть 2

Подписывайтесь на странички Culttrigger в Facebook, Instagram, Вконтакте, Одноклассники, Twitter, Telegram, YouTube.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Culttrigger’s story.