Наше время
– Сколько мы уже знакомы?
– Столько, что я даже не могу посчитать все эти годы, — Исида дружелюбно улыбнулся.
– Ты помнишь наше сливовое дерево?
Исида, смотревший на свои руки, поднял взгляд на друга, который смирно лежал на белоснежной койке. И хотя слова были довольно четкими, его голос звучал, как мел, которым водят по школьной доске. Исида тихо промолвил:
– Конечно, помню…
– На первом же свидании я повел туда Митико, — словно даже не слушая друга, продолжил Акагава, — и я столько всего рассказывал ей о тебе. Ни о родителях, ни о брате, а о тебе. Говорил, почти не переставая, о том, в какие переделки мы с тобой вечно попадали, а она…
Когда речь мужчины внезапно оборвалась, все тело Исида напряглось, он приподнялся на стуле и постарался поймать взгляд Акагава.
– Все в порядке?
– Да, просто… постарался воспроизвести в голове ее улыбку. Иногда именно этого мне не хватает. Ее скромной, но невероятной улыбки — единственное, что могло свести меня ума и в то же время успокоить.
Акагава снова замолчал. Было трудно понять — он просто задумался о чем-то или пытается справиться с подступающими волнами боли.
Исида внимательно смотрел на друга. Его лицо не было изрезано морщинами, как часто бывает в таком преклонном возрасте. Они плавно обрамляли его черты, придавая им мягкость. Это было красивое лицо, он любил это лицо, в отличие от его собственного с непропорционально большим носом и маленькими глазками. Затем Акагава продолжил:
– А помнишь, как ты притащил мне эту собаку? Родители были просто в ярости. Как же они ругались, но собаку не отдали, — было видно, что Акагава пытается рассмеяться, но из горла вырываются только сухие звуки с периодическими поскуливаниями.
– Я помню, ты говорил им, что уйдешь вместе с ней, если они не разрешат ее оставить.
– Точно, точно. Зато мы неплохо ее надрессировали. Как она здорово крутилась по земле и притворялась мертвой, никто не мог заставить ее подняться, кроме тебя. А брата она не любила. А он ведь хотел, чтобы собака его слушалась, а она — ну ни в какую, — каждый раз Акагава говорил о об этом так, словно рассказывал очень смешной анекдот.
– Да, твой брат частенько ворчал, что мы слишком часто проводим время вместе.
– Он считал, что нам все сходит с рук, и родители все прощают, — на лице Акагава отразилось подобие хитрой улыбки. Исида был уверен, если бы у него сейчас были силы, он бы точно подмигнул.
– Я часто вспоминаю то время, а ты? — спросил Акагава будто бы с надеждой.
– Да, хорошее было время. У меня в голове тоже порой всплывают все эти сцены из той поры.
Исида увидел, что рука друга легонько подрагивает. Он понял его желание и мягко сжал его кисть в своей руке. Они просидели так какое-то время: может быть, пять минут, а, может, прошли все полчаса, пока Акагава снова не нарушил тишину:
– Ты принес?
– Да… Но знаешь, я до сих пор не уверен…
– Мы договорились. И ты дал мне обещание, — в голосе Акагава словно бы появилась былая твердость и уверенность.
– Но мне же придется, — Исида осекся, он не решался произнести это, — убить тебя.
– Не убить, а спасти. Ты окажешь мне большую услугу. Это последняя услуга умирающего.
– Но ты же всегда говорил, что надо бороться до самого последнего момента, до победного конца! Пока есть последние капли сил. Даже у жука, который перевернулся на спинку, есть все шансы! Ты же так всегда говорил.
Акагава молчал.
– Ты же так любишь жизнь!
– Она закончилась! Я любил жизнь, но ненавижу существование! Из моего носа тянутся две резиновые трубки. Но что еще хуже — я уже перестал их замечать. Утром все сознание затуманено, и проходит два часа, пока я начну хоть что-то соображать. Я не встаю с постели, не могу сам поесть и сходить в туалет. Но самое страшное, когда начинает накатывать боль, сначала слабее, а затем все сильнее и сильнее, и потом в одно мгновение меня не начинает скрючивать изнутри. Мне кажется, что мои внутренности поджаривают на огне, а в кожу вонзаются мириады тонких и очень острых лезвий. Да, когда-то я боялся смерти, я очень не хотел умирать. Нет, еще столько неоконченных дел. У меня жена, дети, работа и столько мест, которые хотел посетить. Столько непрочитанных книг. Но это все в прошлом, это осталось в том времени, которое невозможно вернуть, — было видно, что говорить так долго дается ему нелегко. — Ты боишься, что кто-то узнает? Не переживай, они подействую так, что мое сердце просто остановится, и ни у кого никогда не возникнет даже малейших подозрений.
– Разумеется, нет! Я не боюсь, — Исида почувствовал неуместную обиду. Ради этого человека он был готов на многое, а если честно, на все. Далеко не каждому повезло так же, как им, найти столь близких друзей.
– Я никогда никого не попросил бы это сделать, кроме тебя. Даже родного брата, а ведь эти таблетки — его рук дело. Тогда мне казалось забавным украсть их у него из под носа. Никогда не думал, что они по-настоящему могут мне пригодиться. Но я не могу сделать это сам, поэтому прошу тебя. Это мое искреннее желание, и никто не сможет меня осчастливить и освободить из этой тюрьмы, кроме тебя.
Исида кивнул. У обоих больше не было сил говорить. Исида в последний раз посмотрел в глаза друга и вынул две маленькие круглые таблетки серого цвета — хватило бы и одной, но во время прошлой встречи Акагава настоял на двух, чтобы было наверняка. Затем Исида открыл руками рот мужчины, положил на язык две таблетки и помог запрокинуть ему голову назад.
Исида вновь посмотрел на это красивое лицо и вышел из палаты, тихо закрыв за собой дверь. Он поймал себя на мысли, что старался не разбудить друга, когда выходил. Он не сразу заметил, как подошел врач.
– Исида-сан, мне нужно с вами поговорить. Я ничего не сказал вам, когда вы пришли, еще не было полной информации. И я не хотел, чтобы вы волновали этими новостями пациента. Сами понимаете, в его состоянии любые сильные эмоции, даже положительные, могут крайне плохо сказаться на состоянии. Новое тестируемое средство демонстрирует положительные результаты. Их принимают уже три испытуемых, Акагава-сан станет четвертым. Должен вас сразу предупредить. Лекарство продолжают тестировать, и стопроцентной гарантии нет. Но на данном этапе результаты очень хорошие…
