Роман Михайлов. Про математику, бандитскую эстетику и поколение неограниченного интернета

Д:

Ну, давайте тогда начнем вот с чего, ваши слова, что вы являетесь маргинальной точкой в научном мире. Что вы имеете в виду?

М:

Я лишь сделал предположение о вашем восприятии. Не утверждал ваши слова как данность. Показалось, что вы меня так воспринимаете.

Д:

Ну, я вас воспринимаю не как маргинальную точку, а как человека достаточно независимого и не встроенного в эту научную систему.

М:

Так и есть.

Д:

А как вы это ощущаете изнутри, как строятся ваши отношения с коллегами, как вы чувствуете свою невстроенность?

М:

Научное сообщество населяют орлы, стервятники, шакалы как из мультика про Маугли «а мы пойдем на север», пантеры, питоны. У меня есть друзья — волки. Сам я ближе к постапокалиптическим кротам. Кротам не интересно участвовать в обсуждении обустройства науки, очень не люблю научпоп, например, и то, что связано с каким-то околонаучными официозными тусовками, ну и тяжело воспринимаю всяких научных функционеров-прилипал, которые сами нихуя не сделали, но везде видны, мы пойдем на север, короче. Ну, практически я избавлен от этого.

Д:

А почему вы не любите научпоп, за поверхностность?

М:

Это хрень полная потому что. Просто хрень.

Д:

Ну, за профанацию?

М:

Это профанация и есть, это профанация, которая создает прошаренных дебилов. Один мой друг как-то сказал, нет никого хуже прошаренных бездарей. Научпоп создает просто целые полка таковых, которые так поверхностно что-то цепляют и могут на уровне эрудиции поддерживать разговор, какой там фотон зацепился за какой нейтрон, и когда там эволюция случилась, когда там динозавры вымерли, какой там интеграл берется, какой там расходится. Это дебилизм полный вообще, в этом нету никакой глубинности.

Д:

Хорошо, а как тогда быть, есть математика, какая-то большая область, которой вы занимаетесь и которой вы занимаетесь очень глубоко и серьезно. Каким образом тогда вы можете донести до других…

М:

Я не буду доносить до других. Это мое личное дело. Это моя профессия, это моя полная отдача. То есть я должен работать с полной отдачей, не жалея разума.

Д:

Кому?

М:

Себе, бытию. Не обществу, нет. Там общества практически нет. Мне очень-очень интересен человек, человек маргинальный в частности. Более того, скажу, что человек — это самое интересное, что есть в математике. И очень неинтересно общество, любое. Взаимоотношение двух людей ещё интересно, трех — чуть менее, четырех и более — вообще никак. То есть кому я должен доносить. Я никому ничего не должен кроме Господа и своей семьи. Есть еще небольшой денежный долг друзьям, но скоро его верну. Не, есть еще тайный должок перед сектой, нам надо новый арт выстроить. Новый целлюлозно-бумажный завод, печатающий секретные тексты.

Д:

Да, но тем не менее, я видел лекции, и у меня сложилось ощущение, там было достаточно много народу…

М:

Да это была хрень, три года назад, попросили записать курс на видео, отказывался. Нет, там настояли люди, да ладно, запишем. И они стали очень популярны, потому что я беседовал с людьми как с людьми, то есть не закрывался в этом своем предмете как штопанный гондон какой-то. Реально говорил здесь и сейчас, раскрывал свою вселенную, как я это вижу, просто раскрывал, по-человечески обозначал, что думаю, что не думаю, вот и все.

Д:

Я могу вам сказать, как человек, который смотрел это, математическую часть я там что-то понимал, что-то не понимал, в силу своего образования я мог что-то ухватить. Но у меня сложилось такое ощущение, немножко отличное от того, что вы говорите, что вы наоборот, были более открыты, чем обычный лектор. И у вас было некое стремление что-то такое рассказать и донести слушателям.

М:

Конечно, открыт, и сейчас с вами открыт. Обозначу этот момент. Донести и рассказать именно метафизику. Это неправда, что метафизику можно возвести на пустом месте исключительно человеческой волей. Для метафизической конструкции необходимо сочетание ряда факторов, в том числе и благословение свыше. Расскажу лучше вот. Три дня назад было странное действо в одном баре, здесь, в центре. Бар заполнился перешитыми лицами разного опыта, знойными гоп-пантерами, иллюминатами всех цветов, и я там танцевал петрушку, являл совершенно ебанутое существо, тоже открыто, как здесь, как там на лекции. Но там какой-то легко-криминальный вкус, который вкуснее профессорского. Поймите, я со второй волны брейка, танцую с 96-го года.

Д:

Вот та метафизика, которой вы хотели поделиться, как вы ее воспринимаете, как нечто свое или это как общее что-то? То есть вот, внешнее и внутреннее, традиционные представления о науке, например, такие, что в физике мы изучаем внешний мир, мы изучаем неживой мир — материю, биология изучает живой мир.

М:

Ну, вот это не интересно мне вообще.

Д:

А с математикой как обстоит дело?

М:

Мы работаем с психикой. Мы работаем с психическим существом, с метафизикой. Природа говорит с нами, мы строим язык, чтобы хоть что-то ухватить. Когда наша психика соединяется с психикой пространства, случается песня — пространство начинает звучать внутри.

Д:

Ну, в данном случае вы говорите про свою психику.

М:

Конечно.

Д:

Только психику, или?..

М:

Нет, не только, просто психика — это тот аспект человеческого существа, который задевается непосредственно, во мне по крайней мере. То есть я вижу свое психическое существо, непосредственно работающее с теми структурами, которые есть в математике, которые я разглядываю в других областях в том числе, та же фрактальность, всякие заузленности и так далее. Это есть, собственно, везде.

Д:

То есть вы сейчас говорите больше о восприятии, скажем, это вот структуры…

М:

(Смеется)

Д:

То есть вы их как бы разглядываете, ну сейчас очень грубо, изучаете своим внутренним взглядом. Нечто, что существует за пределами вас как личности.

М:

Оно и внутри, и вовне. Это сексуальная жизнь. Интимность взаимоотношений человека и пространства.

Д:

И вот эта граница, она такая зыбкая, получается.

М:

Меня интересует шизофрения. Очень интересует.

Д:

Ну, сейчас я хочу уточнить. Шизофрения в каком-то узком смысле, или просто…

М:

Даже и в широком… Мне интересен узор сознания, который присутствует при шизофрении. Кажется, он ближе к волшебству, к восприятию магического мира. И мне очень интересен символизм. Шизофреник готов к работе с символом. К очень глубинной работе, к такой работе, к которой здоровый человек не готов. Не готов так глубоко символ впустить в свою жизнь. Даже подчиниться символу обычный человек не готов. Шизофреник это делает, может быть, даже сознательно, может быть, бессознательно, может, болезнь на этом настаивает. Но он является носителем символа.

Д:

А какой-нибудь, может, пример, какого символа, ну, просто вот какой-нибудь пример.

М:

В Равинагаре есть пример майских праздников, которые меня очень впечатлили.

Д:

Сейчас как раз майские праздники, да.

М:

Затем момент преобразования дяди в пискуна. Преобразование, превращение человека в утку. Какие-то волшебные преобразования, которые для нас чаще всего прозвучат как красивая метафора. Мы это можем пропустить и забыть.

Д:

Ну как метафора что, как человек превратился в утку, да. Ну да, для меня это очень умозрительно.

М:

Дело вот в чем. Я ездил в Бенгалию в 2008 году собирать символы. Сделал постановку «Золотая уточка». Там девушка прекрасная превращается в птицу, в золотую уточку, и улетает. В 2008 году в июле я увидел знаковый сон. Парень с девушкой готовятся заняться сексом. Она танцует, меняет семь одеяний разных цветов. Потом превращается в птицу, золотую уточку, и улетает. А он идет ее искать. И он понимает, что она находится в замке. Ход в замок лежит через волшебный лес, который меняет свою конфигурацию каждое мгновение, то есть никакая карта не может ему помочь. Ему надо пройти в этот лес, чтобы поймать золотую уточку, вернуть ее. Чтобы пройти через этот лес, ему надо остановить время. И он ловит жертвенного коня, собирает его слюну, приносит слюну в жертву. Там есть жертвенный конь из Брихадараньяка-упанишады. Чтобы остановить время, пройти через лес, там взять эту уточку, короче, вернуть ее и пожениться. Такой сон приснился. Нормальный сон такой. Я проснулся когда, очень впечатлен был. И связался со всеми своими друзьями, благо у меня много друзей-специалистов по мифам, по тибетской, индуистской мифологии, и так далее, и так далее, и так далее. И вот у меня был один приятель, его выгнали из иешивы за применение прикладной каббалы. Такой специалист и по ивриту, и арамейскому, и по еврейскому мистицизму, он мне сказал, что это почти история из Зоара. Говорит, хочешь перечислю тебе цвета одеяния этой девушки. Говорю, не, не, не надо, сам их достану, спорим, я поеду в Бенгалию, и ночь за ночью мне будут сниться цвета. Привезу семь цветов. Поехал, и мне ночь за ночью снился какой-то цвет. Собрал цвета, семь цветов, и сделал постановку в Москве в 2008 году. Это была, конечно, совсем непонятная безумная постановка театральная какая-то. Но там да, танцевала эта царевна, причем довольно смешно было, я пригласил танцовщицу на эту роль, она согласилась, а потом я понял, что всё это рассыпается, что я сам должен сыграть и царевну, и этого парня, то есть я сам юбки менял, это очень смешно было. То есть что это внутренний путь этого человека, он идет, проходит эту всю символику. Насколько понимаю, вот этот мой еврейский друг говорил, конечно, о системе сфирот, конечно, всё можно найти и истолковать. Здесь, понимаете, мы говорим о символе, вот насколько он важен. Мы это воспринимаем чисто как красивую метафору или мы готовы с этим работать, то есть пускать в свою жизнь так глубоко, насколько возможно. Я с риском ездил туда, с риском, рисковал, там были очень страшные моменты, на этом Калигхате ночью, там в Калькутте и так далее.

Д:

Извините. Откуда вы знали, куда ехать?

М:

Это полная убежденность, что там лежит клад.

Д:

Внутренняя, внутренняя, да?

М:

Вы просыпаетесь с полной убежденностью, практически с готовой картой, куда ехать. То есть нет никаких сомнений, куда надо ехать.

Д:

Как вам это удается?

М:

Да я не знаю. Не так часто бывает. Но бывает.

Д:

Но бывало спонтанно, да? То есть вы в какой-то момент это заметили? Или вы…

М:

Как в науке. Как в науке со мной происходят странные вещи, в мае каждого года я получаю самый сильный свой результат за год, научный. После этого я заболеваю, лежу с температурой. Май за маем у меня вот так происходит. То есть если взять итоги, научные итоги года, самые прикольные вещи сделаны в мае. После того, как получаю результат, сваливаюсь с температурой, Причем с какой-то типа простудой от какого-то такого совершенно легкого, казалось бы. Но эта температура, температура 40, бред просто, два-три дня и всё, я нормальный здоровый как огурчик. Это происходит год за годом. Через пару недель я заболею.

Д:

Но перед этим будет результат.

М:

Перед этим будет результат. Да. Я его уже чувствую. Он будет.

Д:

А как вы его чувствуете?

М:

Три года назад ваши друзья Катя и Марат были у меня в гостях в конце апреля. Они уезжали, сказал им, вот увидите, в мае я выстрелю, выстрелю в научном плане. Я не знал, в чем, и как, и что. Ну ладно, посмотрим. И я решил несколько проблем сразу одной конструкцией в мае. Лежал в бреду потом. Прошел год. В мае снова решил две открытые проблемы. Довольно сложные. Это сложная конструкция. Это не то, что открытые проблемы из-за того, что их никто не решал. Ничего подобного. Над ними думали. Это сложные конструкции. В мае это случилось, чик! Потом я заболел. И еще через год, в мае снова та же картина.

Д:

Когда вы решили, вы испытали какой-то кайф, эйфорию?

М:

Кайф, кайф есть да. Кайф идет, кайф. Ой, чай закончился.

Д:

Я попрошу тогда кипятка.

М:

[31:00–31:41] Незнакомый язык (хинди?)

Д:

А кайф от чего?

М:

От связи с глубинностью.

Д:

То есть, ну, какой-то внезапный, как вы говорите, (щелкает пальцами) щелчок, то есть не то, что постепенно погружались, погружались, погружались, погрузились…

М:

Я погружен, очень глубоко погружен в те вещи, которыми занимаюсь, действительно глубоко. Это касается всех сфер. Но не могу оценить свою адекватность. Есть люди, и весьма толковые, умные, которые считают, что я давно уже с катушек слетел. А здесь предъявляется небольшое доказательство адекватности, пробиваю сложную конструкцию, то есть мой интеллект по крайней мере не затронут.

Д:

А, то есть это какая-то зацепка за реальность?

М:

За реальность, да

Д:

Что «я» в реальности, да?

М:

Да, да, да, да, да.

Д:

Потому что этот результат могут проверить другие, например.

М:

Да, например. Кажется, я написал две высококлассные работы, «Улица космонавтов» и «Равинагар». Это метапроза, это очень сложные конструкции. Эти две работы мне ценны, а все эти научные статьи, ну, всё как бы это я обнулил, этого больше нету на самом деле. Только это шепотом, их нету, но я буду играть, что они есть. Но дело в том, что… ну, интересно понимать, что есть связь с этой реальностью. Не то, что интересно… Бывают моменты, когда я действительно отлетаю. Мне самому интересно, что происходит с интеллектом. Не сжирает ли эта странная сущность интеллект.

Д:

Не сжирает ли?

М:

Да.

Д:

Кого?

М:

Интеллект.

Д:

Какая сущность? Кто кого сжирает? Я немножко потерялся.

М:

Та сущность, с которой я вхожу в соприкосновение. Узор. Его зовут… у него много имен, прозрачная стена, например.

Д:

А!.. Не разрушает ли она интеллект.

М:

Угу.

Д:

То есть вам ценно то, что у вас есть. Интеллект, да, — ценность сама по себе.

М:

Он ценен, но не сверхценен.

Д:

А для чего? Ну, интеллект для чего? Как инструмент познания, как что?

М:

Если я потеряю интеллект, не смогу денег заработать. Я тут как местный юродивый никому не нужен, не будет результатов — нахуй выкинут соплежуя, а шакалы «мы пойдем на север» со смехом подскочат и обольют испражнениями. Мне надо семью содержать. Я зарабатываю математикой, должен год за годом выдавать результаты, публиковать статьи, отчитываться по грантам, должен это делать. Касаюсь тех сфер человеческой деятельности, мистицизма, психиатрии, и легко слететь. Вот реально легко слететь и не вернуться. Но я очень, очень хочу в этой жизни быть хорошим мужем и отцом, поэтому для меня это важно. (Пауза. Звонит телефон) Извините… (Говорит по телефону)

Д:

А чем вам интересны бандиты?

М:

Это часть моей детской эстетики. Ну, так вышло, что юность я провел в такой среде, где это культивировалось. Где это считалось и серьёзным, и сильным. И те учителя, которые у меня были, они восхищались бандитской средой. Бандитская среда очень сложная. Это сложная система метакоммуникаций. Это не только жестокость. Там есть две вещи, которые меня очень, очень не прельщали, очень отторгали все мои чувства — это стадность и жестокость. Во мне не было никогда жестокости и стадности, всегда было неприятно оскорблять людей. А там это присутствовало. Но помимо этого там присутствовало и много другого. Там есть миф. Там есть миф о каких-то непобедимых бандитах, есть мифы о каких-то сверхспособностях, это всё присутствует. И в той эстетике, в которой я жил, там цыгане играли большую роль. Именно цыганский миф сплетался с криминальным мифом. И это не могло не очаровывать. Это маргинальная среда, но она честная! Когда я столкнулся с интеллигентской средой, этой честности не обнаружил, и это немножечко покоробило.

Д:

А что значит честность, какой честности вы не обнаружили? В смысле, пацан сказал — пацан сделал, такого плана?

М:

Не только в этом плане. Более того, там идет предъява не за слова, а за сущностное соответствие. Эти люди действительно живут как на ниточке. То есть они практически все живут как обреченные. Завтра их может не быть. И это дает другое ощущение, другую остроту бытия. Совершенно другую остроту. Чтобы не возникло недопонимания, речь не о криминальных авторитетах, аферистах больших правительственных масштабов или организованных группировках, а об около-криминальной грязи — людях, не вписывающихся ни в высокое нормальное общество, ни в высокое криминальное. Воришки, хранители черных скипидарных ванн, карлики-менталисты, люди-собаки.

Д:

Но при этом вы же говорите, что вам неприятна жестокость и стадность.

М:

Ну, да, я ж не стал никаким бандитом, собственно, говорю об аспектах того мира, которые меня каким-то образом привлекли. То восприятие, которое было тогда, лет в 14, 15, 16, 17, оно меня не отпустило, потому что это был очень сильный всплеск, очень сильный. Погрузился в какие-то разговоры, какие-то миры, я видел, как делаются дела, слушал рассказы о белых цыганах, воскресших в морге и устроивших там махач.

Д:

А символика там тоже какая-то? Раньше вы говорили о символе.

М:

Конечно. И эстетика, и символика.

Д:

Какой-нибудь, может быть, пример?

М:

Одежда, например. У меня был учитель. И он обозначал, какая одежда лоховская, а какая нет. Конечно, это было всё его восприятие, это была его эстетика, но он это всё обосновывал. Он обосновывал это настолько четко, с такой убедительностью, что этому нельзя было не доверять. Что надо носить круглый воротничок, а не треугольный, например, странный момент. Что шорты нельзя носить, ноги показывать незнакомым людям.

Д:

Для него это было очень серьёзно, я так понимаю.

М:

Серьезно. И я ношу только длинные рукава, не ношу никакие шорты до сих пор, та эстетика, она вшита уже в мою сущность. Там довольно странные вещи, конечно, рассказывались. Даже форма штанов, форма курток, тогда все кожанки носили. Носить и черные очки, и кепку нельзя. Надо носить либо то, либо то. Всё нормально, ты можешь ходить в кепке, ты можешь ходить в черных очках, нормально, а одновременно нельзя. Почему? Это обосновывалось чувственно, выдавалось с убедительностью, и эта убедительность входила в меня, становилась частью интуиции. Это не была криминальная среда, но она была как бы приклеена. То есть в этой среде было восхищение маргинальным криминалом, людьми, которые просыпаются и могут не заснуть, это может быть их последний день в жизни. Немного посмотрел на них, это страшные люди, но в них есть какая-то честность. Они садятся напротив, смотрят в глаза, проникают сквозь слезы во внутреннюю тьму.

Д:

Я понимаю, да.

М:

Жизнь меня сводила с этим криминалом, совсем немного, но сводила, и тот мир черного криминала, он притягивает. Это трудно из себя до конца выкинуть. При этом, конечно, мир маргинального сектантства меня намного больше притягивает, вот это мой опыт, это моя часть, я был там, вот там-то я был с головой.

Д:

Сейчас, а вот у меня догадка такая, наверное. В шизофрении вас, наверное, в том числе и честность притягивает, в том, что люди готовы рубиться за свою картину серьезно.

М:

Не просто рубиться, они готовы ее проживать. Не каждый готов проживать свою картину мира, ни в коем случае, то есть он может ее выставлять вовне, да, вот это моя позиция, там какая-нибудь политическая позиция. А ты скажи, вот умри за нее. Да никто там, всё, сразу отмаз пойдет какой-нибудь, такой, такой, такой. Какой-нибудь базар пойдет, неявный, мутный базар пойдет. Толком никто не будет за свои политические убеждения умирать. Единицы будут, и им большое уважение, конечно. А в шизофрении, как в этом криминальном мире, как в сектантском мире, будут умирать.

Д:

Ну, в научном мире тоже не будут, большинство не будет умирать, да, за свою картину мира

М:

Вы понимаете тему…

Д:

(смеется)

М:

Это чувствую и говорю об этом. Это меня очень беспокоит, очень тревожит, очень отталкивает. Что все это остается удобной игрой. Например, мир профессионального математика. Это очень удобный, очень легкий способ жизни, на самом деле. Это практически богемная жизнь. Причем ты катаешься по заграницам по конференциям, получаешь довольно неплохие деньги…

Д:

Обсуждаешь кухни разных стран…

М:

Обсуждаешь кухню. Это очень просто на самом деле. То есть тебя воспитала система, ты встроился, теперь ты сам делаешь эту систему. Ты на нее работаешь, причем это ненапряжно, что там, от тебя требуются какие-то сверхспособности, какие-то сверхрезультаты, да ничего не требуется. От тебя требуется поддержание этой системы. То есть ты катаешься по заграницам, по конференциям, вино пьешь, какие-то эти самые сыры обсуждаешь. Мне это не то, что… Ну как бы, я чуть-чуть так пожил, чуть-чуть. Мне очень плохо от этого всего. То есть это мне не интересно совершенно. В один момент я перестал на запад ездить, например.

Д:

А среди коллег-математиков есть ещё кто-нибудь, кто, ну, вам близок?

М:

Есть волчары, бродяги и священники, у них свои законы существования, и еще один шаман — но с ним сложнее. Мы иногда садимся и пьем чай, думаем о другом мире, войне движения и неподвижности, учимся друг у друга. А на конференции и семинары я практически перестал ходить лет шесть назад, потому что понял, что это и в плане науки совершенно не нужно, это только отвлекает…

Д:

А, то есть можно заниматься математикой и без всяких семинаров и конференций?

М:

Абсолютно, абсолютно. Просто у меня есть круг соавторов, с кем постоянно на связи, день и ночь, и я отказываюсь практически от всех приглашений. Но сейчас в июле должен на один день на конгресс европейский слетать, мне очень не хочется, очень не хочу это делать, но я подведу людей, если не полечу, это будет первая поездка за сколько… за три года, что ли, на запад. Если бы не Индия, сознательно развил бы в себе аэрофобию вхождением в страх. Только поймите важный момент: я себя не противопоставляю этому сообществу, мне и близким людям сейчас никто не мешает взять тетрадку и написать «теорию всего», создать альтернативу. Все очень неплохо. Давайте зафиксирую и раскрою эту точку. Это большой сложный перформанс, мои антизападные чувства сложны и реальны. Практически вся содержательная математика до сих пор делается на западе: в Европе и Америке. Организовать внутри себя антизападную фобию — это оборвать свою карьеру, загнать себя под шконку, оборвать возможности и научного, и финансового роста. Пусть во мне расцветает русская весна, всё получится. Запад неоднозначен, сейчас там появляется все больше и больше личностей и школ, ненавидящих капитализм и пытающихся переосмыслить общество потребления по-новому. Возможно, они создадут новый реализм, новый запад, в который захочется ехать учиться, а может так случиться, что их запад будет находиться на востоке или в мизинце коллективной галлюцинации, или на южной стороне лунного света — будет другой разговор.

Д:

Скажите, а математика, которой вы занимаетесь, вы можете вообще, скажем так, человеку не в теме, объяснить, что вы делаете?

М:

У меня есть несколько проектов, двигаюсь в четырех-пяти направлениях сразу, прыгаю с точки на точку. Это цветные метабиблиотеки, запредельная топология, производизация теории групповых колец, fr-язык, разные метабелевы телескопы, но если брать одну область, которая ближе ко всему вышеназванному, то это теория функторов — такая замороченная алгебра. Сейчас попробую в общих словах объяснить. Функтор — это отображение, сохраняющее отношения. Отображение может строиться между категориями разной природы, например, топологической, данной в геометрических ощущениях, и буквенной — текстовой.

Д:

Сейчас, сейчас, категория — это?..

М:

Это набор «объекты и стрелки между ними», это точки и стрелки, связи, системы отношений.

Д:

Ну, то есть это некий мир, например, который живет там по своим каким-то законам. Другая категория — это другой, скажем, мир, да?

М:

Да, да, да. И это отображение сохраняет внутренние связи миров, сохраняет связки-склейки-сборки-разрывы. И функторов, которые даны нам природой не так уж много на самом деле. Их бесконечно, конечно же, но это немного. Есть много спекулятивных функторов, которые мы можем настроить в нашем уме, а есть то, что дано природой. Под природой я мыслю, скажем так, топологическую реальность. Те же гомотопические группы сфер задают текстовый узор — метаповесть, хранящуюся в цветной метабиблиотеке.

Д:

А цвет какую роль играет?

М:

Это фильтрация, определяющая систему препятствий для преобразований метабиблиотеки. Ну все, погружаюсь в некую жесть, человеку со стороны это вряд ли понятно. А зачем ему это, собственно? Своих же проблем хватает. В двух словах. Отношения между разными категориями и объектами разной природы или размерности можно кодировать буквами, записывать как текст. Прикольно же. Пространство звучит через Азбуку, — все как мечтал Хлебников.

Д.

В своих математических лекциях вы говорите о таких вещах, как «хирургия» и «метафизический щелчок». Можете рассказать, что это такое?

Хирургия — стойкий термин. Мы работаем с пространством или текстом, вырезаем кусок из организма, подкручиваем его, деформируем, вклеиваем обратно. Метафизический щелчок — слишком общее, зависит от контекста. Моментальное преобразование знаковых систем, например, озера с реками меняются местами, правое с левым, гласные с согласными.

Д:

В одной из Ваших последних записей в ЖЖ я видел рекламный ролик питерского университета и я что-то вообще прифигел, если честно. То есть я испытал… То есть если можно было изгадить, то…

М:

Ну да. Это сделали люди, у которых отсутствует вкус, но которые почему-то встроены в официозную систему, почему-то они решают, что надо делать так. Они приходят, они берут большие деньги, очень большие деньги они взяли за съемку этого ролика, объявили себя профессионалами, их там назначили … И они сняли полную шляпу, такую, что хуже помыслить ну невозможно. Этим самым они… Ну не знаю, я б не пошел в такое место.

Д:

Ну да, я бы тоже не пошел.

М:

Это просто неадекватные люди, это люди, у которых вкуса нет, вот они жизнь не понимают. Можно было сделать забавный ролик, который разошелся бы миллионами просмотров по ютубе за пару дней. Знаете, на днях вышел из тюрьмы Рыжий Тарзан? Не, меня не просто не восхищают некоторые его действия, но и глубоко отталкивают. У проституток, например, и без него жизнь не сладкая, а еще он нашу церковь поджег из ненависти к нам. Но как перформер он — поразительной силы, он пробивал стены головой, являл какую-то нечеловеческую природу, при этом, не вписался никуда ввиду своей лютой маргинальности: ни в бойцовскую среду, ни в криминальную, ни в неонацистскую. Реально из рода серых псов, из муромских лесов. И вот, он выходит из тюрьмы и дает интервью о том, что хочет учиться в университете! Посмотрите на ютубе. Ну вот, чем не начало ролика о бакалавриате. А дальше можно показать какого-нибудь урку, сидящего за решеткой, который говорит «мне математика никогда не нравилась», и типа вот итог, а дальше филдсовский лауреат подъезжает на джипаке, открывается окошко, улыбается и говорит «а мне всегда нравилась математика», подходит министр науки к нему, жмет руку, все это сопровождается задорной музыкой — типа путь к успеху. С юморком, душевно. Жаль, такой ролик не совместим с официальной реальностью «здесь и сейчас». Да что обсуждать эту фигню, не знаю. Мне стыдно за коллег, честно говоря. Это поколение, поколение научных функционеров, которые ну даже моего возраста, они не чувствуют вот этого разрыва с молодым поколением. Они не понимают, кто такие сейчас школьники. Не понимают этого момента. Они думают, что это какие-то ботаны задроты такие…

Д:

Ну да…

М:

А это другое поколение, поколение неограниченного интернета. Они в 13–14 лет знакомятся со всеми видами порно, с аниме, со всеми активными субкультурами. Они сидят в анонимных чатах, они видят все кишки этой электронной реальности. Вот с кем им приходится работать, этим преподавателям. Преподавателям, которые ни о какой вообще контркультуре не слышали, у них нет культурного образования. То есть это люди достаточно глупые в общечеловеческом смысле. Они могут быть профессионалами своего дела, но они не представляют, с кем они общаются. Эти школьники, первокурсники — они намного больше знают, мыслят очень быстро, имеют доступ к любой мыслимой музыке и литературе.

Д:

Эти школьники сидят в коллективной галлюцинации под названием интернет.

М:

Это надо принять. Как климат. Ничего, в зиме мы живем и живем. И живы, и здоровы. Ну, условно здоровы. Через депрессии проходим иногда. Ну, надо принять, конечно. Другое дело, что этим все не исчерпывается. Зима наступает и у нас много дел. У нас дома тепло и ванная есть в общем-то. Мы живем и работаем. Достать их оттуда я не вижу возможности. Запрет не получается. Другое дело, что знание, конечно, скрывается в этих потоках информации как ни странно. То есть трепет перед знанием, он исчезает. Потому что информация практически вся открыта. Вы не понимаете уровень образованности современного молодого человека лет 17–18. В культурном плане. Он уже увидел, как жизнь устроена. У него юмор другой. Чаще всего очень тонкий юмор у него.

Д:

Я знаю, моей дочке 16 лет…

М:

Вот преподаватели лет 40 они намного меньше знают в культурном плане, чем вот этот подросток. И это очень смешно смотреть, когда они выходят лекцию, пытаются там шутить как-то там вот мы там с приятелем выпили пива… что-то вроде такого.

Д:

Не катит…

М:

Это не то, что не катит, это может умилять только. То есть это выглядит как полная беспомощность перед этим новым поколением. Я стараюсь следить, скажем, стараюсь следить и следовать, но…

Д:

Я думаю, кстати, что это одна из причин, почему ваши лекции популярны.

М:

Да хрень эти лекции, это было три года назад, прочел небольшой курс, он разошелся по интернету. Нам нужна интеллектуальная смелость для копания в новых формах. У меня нет времени и сил, чтобы изучать аниме, няшек-тянов, или демонологию и ихтиологию желтого моря, поэтому в глазах молодежи я могу остаться Винни Пухом. Вы видели Винни Пуха? Он взлетел на шарике, чтобы украсть мёд. Сделал очень сильный перформанс, продемонстрировал нелепые сверхспособности, и пчелы реально прифигели от такого. Но никакого мёда он не добыл. Чтобы добыть мёд, нужно пройти по новым лабиринтам, приспосабливая вспыхивающие каждое мгновение мемы и субсубкультуры под свои знаковые системы. Ничего, мы с потными котликами и красноглазыми копателями еще бомбанем неожиданным артом. А новое поколение придет к кибералхимии, киберастрологии, изучит санскрит и арамейский, все у него пойдет. У меня тоже сыновья подрастают, вижу, как они воспринимают движение и информацию — совсем по-новому. Со старшим сыном я общаюсь на эти темы.

Д:

Сколько ему лет?

М:

Ему 11 лет, вижу, как у него формируется культурное воззрение с открытым доступом в интернет. Недавно он со своей подружкой написал рассказ «Конь». Спектр глубинных ощущений женщины, идущей через темный лес в поисках мертвого коня. Вполне качественная проза с интересным символизмом.

Д:

А насколько он открыт вообще к миру. В плане других стран. Интернет ведь такой универсальный, там культура общая.

М:

Ну да, это часть глобализма. Само собой, да. Но всякое может случиться, внутри коллективной галлюцинации могут зародиться субкультуры качественного стресса, которые явят альтернативы всей среде, да и языки со сложными грамматиками могут не только умереть, но и родиться. Вот скажем маргинальные проявления внутри ютуба, скажем, всякие лабиринты, они попадают в мою чувственность. Это позволяет докопаться до каких-то гнойных-знойных точек, есть такие персонажи, которые действительно… я выхватываю восхищение порой от нелепого грязного арта, который в интернете присутствует и даже от каких-то анонимных грязных форумов, и в черной прозе, и так далее. Это куда сильнее, чем официальная культура, дорогое кино, признанная литература, зарабатывающая премии.

Д:

Да. Но с другой стороны мне кажется, есть и честные люди в совершенно официальном искусстве.

М:

Может быть, но дело не только в честности, ты можешь честно хлопать глазами, ничего не понимая. А происходит движение неимоверной силы, перестраивающее взаимоотношения человека и природы, нам нужна мощнейшая интеллектуальная и чувственная отдача, чтобы в культуре хоть как-то это отразить, сформулировать и решить проблемы. Официальное искусство давно бьет мимо. А в андере хоть что-то есть. Не стоит думать, что в андере не может родиться больших форм, огромных арт-проектов, могут и они скоро проявятся. Одиночки, никак не вписанные в официальную культуру, будут создавать свои вселенные, в которые будут заглядывать сотни миллионов зрителей. Новая культура может принять совершенно неожиданные формы: визуальные, музыкальные, текстовые. На науке это тоже отразится. И религиозность там будет присутствовать, и искренность. Здесь важный момент, хочу его подчеркнуть, то, что говорю здесь о новых киберформах не входит в противоречие с рассуждением об обреченности и карликах-менталистах. Природа разговаривает с нами.

Д:

А красота и впечатление — это там где узоры?

М:

Почему? Нет. Красота и впечатление — это просто составляющие эстетики любого человека. Через красоту и впечатление мы получаем на самом-то деле представление о жизни, формируется наша картина мира. Вот меня интересует туалетная живопись, допустим. То есть мне очень интересно, что пишут люди в туалетах когда они наедине с бытием находятся там да и они абсолютно откровенны. Там не надо лицемерить, они могут там ругаться матом да или писать какие-то провокации да… Но они там искренне это излагают. А в галереях я этого не вижу допустим … вот беда такая. То есть мне интереснее в туалете сидеть, чем в галерее смотреть на картинки на стенах.

Д:

Впечатления и структура — это разные вещи.

М:

Разные. Конечно разные.

Д:

И узор — это про структуру?

М:

Да. Узорами прошито наше бытие на разных уровнях. Другое дело, что узор связан с впечатлением. Некоторые узоры впечатляют определенный тип людей, некоторые — другой тип людей впечатляют. Глубинные узоры с разрывами меня впечатляют, впечатляет творческая шизофреничность … когда она есть, когда она не поддельная. Не когда какой-то арт-объект украшается шизофреничностью, причем чаще всего нелепо, каким-то рассыпанным образом, а это действительно там заложен глубинный узор с разрывами… есть болезненное отношение к символике. Я многое могу простить, если это присутствует действительно, нечто чистое и искреннее.

Д:

Болезненное — в смысле такое настоящее.

М:

Настоящее, да. За которое человек готов умереть. Если это есть — арт оправдывается, он дает комнату для дыхания , можно просуществовать, можно подышать и дальше жить и оставаться человеком. Кажется, детям любимые игрушки ценнее, чем взрослым гигантские арт-проекты, в которые они вложили десятки лет труда. У нас разговор свернулся в ментальный клубок разноцветных ниток. Добавлю лишь, что ходы есть. Можно двигаться маленьким кораблем, плавать по узорам, гулять, что-то выхватывать, находить, какой-то воздух искать. Но пока жив я, я живой и более-менее здоровый при этом. Слава Богу. Слава Господу, что мы можем двигаться как-то независимо, строить теории, писать довольно сложные тексты. И есть друзья, которые все это воспринимают, понимают. Это великая радость.