Авторитет тела

Жизнь идет. Кажется, что ничего не происходит. А потом как-то что-то щелкнет, и становится ясно, что произошло маленькое, качественное изменение.

~~~

Когда я потребляю нечто, что требует моих интеллектуальных ресурсов, — читаю книги, статьи, смотрю видео и кино, слушаю, — или сама что-то сочиняю, я при этом начинаю «ворочать мозгами»: обдумываю, нахожу связи, формирую идеи, развиваю их… Это все происходит внутри моей черепной коробки, и ни разу особо претензий к работе моего мозга у меня не возникало. Мне кажется, что, в целом, моя голова работает справно, хоть и непросто. Да и люди, свидетели такой работы — подписчики, читатели, просто виртуальные собеседники, с которыми я переписываюсь, — никогда не намекали на какие-то нестыковки в моем мыслительном процессе.

Но стоит мне выйти в реальную жизнь, то есть пойти в какое-то место, со своими условиями и атмосферой, встретиться с реальным человеком, войти с ним в какую-то сложную коммуникацию, вроде беседы или просто шутливой болтовни, наступает обязательно момент, когда я забываю нить разговора и упираюсь в тупик, «зависаю». Я начинаю вспоминать, и это получается с трудом, и ловлю себя на том, что для меня это очень неловкая ситуация — вещать-вещать, а потом — раз! — а о чем это я? Эта фигня началась года два назад, до этого я не замечала такого. Раньше Олю хлебом не корми, дай что-нибудь продекламировать от и до, умно, сочно и вкусно. И пока я не доводила мысль до конца, я не сдавалась. В самом близком кругу это было даже поводом для шуток. Но вот относительно недавно начались такие вот маленькие «провалы», и они со временем стали случаться чаще и чаще. Честно говоря, в какой-то момент я забеспокоилась; может, это какие-то возрастные изменения, или у меня что-то там с нейронными связями не в порядке? Тогда почему такого не происходит, когда я работаю мозгом в одиночку? Нет такого, чтобы я вот думала-думала, а потом — блин, а о чем я думала-то?

Вчера была в гостях у Марины (эмоц. Манифестор). У нас обозначились очень похожие ситуации, поэтому она мне позволила ГОВОРИТЬ. Я это чувствовала буквально; я не могу вспомнить, когда я так много и долго выражалась горлом, и я, по своему обыкновению, в какой-то момент забеспокоилась, может, я снова в неадекватном потоке? Но каждый раз при такой мысли я чувствовала, что хитрюшка Марина притихла и своим взглядом заинтересованных зеленых глаз прямо-таки заряжает меня на выплеск информации. Я особо не беспокоилась; самой было необходимо выгрузить свою башку, и для этого я пользовалась манифесторским гостеприимством Но вот что опять меня озадачило, так это вот эти самые вспышки забытья. Они случались в беседе часто, и были острее. Понятно, что накапливалась усталость во время разговора, но все-таки… Неужели что-то с моим мозгом? Это не шутки, блин…

И в какой-то момент меня осенило.

Бля….Это — ОТКРЫТИЕ!

У Марины — две очаровательные животинки. Белый кот Ватсон, и обаятельный французский бульдог Шерлок. Шерлуша, Шерочка. Он как-то уж сильно воспылал ко мне любовью, и своими нежными проявлениями постоянно вырывал меня из ментального потока; то, хрюкая и повизгивая, карабкался по моим коленкам, то утыкался сопливым носом в сгиб локтей, то елозил жопкой, пытаясь усесться возле меня в складках одеяла. «Бил» меня лапой, чтобы я, наконец, удостоила его своим вниманием. Совершенно млел, когда я натягивала его щеки ему на глаза. Зрачки, и так раскиданные в разные стороны, в блаженстве уплывали куда-то под верхние веки. И все это сопровождалось смешными звуками, причмокиваниями, придыханиями, кокетливыми рыками, и даже храпом. Когда я обнимала его горячее коренастое тельце, то ловила себя на том, как мне нравится через свои ладони чувствовать это существо; в нем было столько радостного бесстрашия проявлять свою собачью симпатию. Просто так, потому что иначе нельзя. И это собачье — я как будто соединялась с ним в параллельном течении, и мое удивление было большим, так как я видела не человеческое, но нечто иное, от иного существа. Было так важно в себе наблюдать, что я умею это чувствовать, умею считывать.

К тому же я давно не была у Марины. Как, впрочем, вообще у кого-либо в гостях. Странно, что в подобных ситуациях, которые у меня стали случаться редко, я не чувствую былой стеснительности. Я уверенно вхожу в любое пространство, каким бы оно ни было, но в то же время я словно загружаюсь им под завязку, и не могу расслабиться до тех пор, пока для себя не пойму, как я чувствую те или иные вещи в новом месте. Это может касаться самых несущественных мелочей. И все это распознавание внешнего происходит не головой, а телом. Я словно пытаюсь встроиться компактно в пространство со всеми его атрибутами, включая живых существ.

В такие моменты я остро чувствую, что через меня проходит очень концентрированная информация, но пока я едва умею разделять конкретные вещи. От того я и зависаю в таких ситуациях, и мне самой кажется, будто «что-то не то».

Открытие мое состоит в том, что причиной этих провалов является…

МОЕ ТЕЛО.

АВТОРИТЕТ МОЕГО ТЕЛА СТАЛ МОЩНЕЕ.

Раньше, в то время, когда я выражала себя ментально, тело как-то отдельно взаимодействовало с пространством, и это не фиксировалось мной. И мой высокомерный ум ставил в приоритет свое самовыражение, от того голова моя не отвлекалась на вещи вокруг, пропускала сигналы, которые посылали органы чувств. Важны были прежде беседы и разговоры, качество общения. Сейчас — наоборот. Как бы я не хотела при собеседнике выражать себя через свой интеллект, я начинаю прежде всего направлять его в изучение того, что меня окружает. Мол, о Шопенгауэре, пардон, поговорим потом, но прежде позвольте мне замереть в ощущении приятности от вашего дивана; хочется понять для себя, от чего он такой чудесный. Или отчего мне нравится гладить шершавую шерсть Шерлока, ведь это что-то мне дает, а я не могу понять толком, в чем это выражается. Фактура его кожи? Запах? Горячее тепло от его тельца? Или эта упругость крепких мышц в его коротких лапках?

Я «зависала» в разговоре с Мариной тогда, когда едва фиксировала какое-то изменение. Не могла договорить до тех пор, пока она, к примеру, не определиться с положением позы рядом со мной, на диване. Ждала, когда она расставит кружки с чаем, или вытащит из печки противень с запеканкой. Я видела, что хоть она и молчит, но внутри она все время живет своей ситуацией, и ее напряженность выражается в том, как она режет овощи, или как спохватывается, когда вспоминает, что забыла что-то там вытащить из холодильника для угощения. И я на все — на все! — реагировала микросигналами в теле, и дай мне волю, я бы так и замерла в этом странном процессе считывания, но вместо этого я говорила-говорила-говорила, потому что от меня это ждали-ждали-ждали. Чувствовала, как она ждет моих слов, чувствовала, что не могу полностью погрузиться в ощущательство. НАДО БЫЛО ГОВОРИТЬ. И это как раз было не то «надо говорить», когда нечего говорить, и пытаешься заткнуть неловкие паузы. По крайней мере, я это так считала, хотя, не отрицаю, что просто у меня давно не было встреч, и каждая новая ситуация с друзьями в настоящий период встряхивает меня как надо, и я разряжаюсь потоком слов. Но вчера, признаться, потоки слов меня держали на связи именно с личностью хозяйки, хотя тело мое едва держалось, чтобы не раствориться в релаксе на диванчике вместе с Шерлушей на коленках.

В общем, открытие мое в том, что ум стал прежде отвлекаться на восприятие тела, а потом уже озадачивается красивым выражением себя.

Как будто тело — это любопытный и капризный ребенок, а ум — молодой обеспокоенный родитель.