Депрессия Генератора

Еще с лета мне хотелось записать свои наблюдения за Генератором Дашей и ее семьей. Вы уже немного знакомы с ее замечательным домом, куда я была любезно приглашена. Признаюсь, что это было неожиданное и, бесспорно, лучшее приглашение ушедшего лета. Я провела в этом месте прекрасные четыре дня. Хочу еще.

Я уже, кажется, писала, что и сама Даша внезапно вернулась в мою жизнь. Мы учились вместе в одном вузе, не были близкими подругами, просто общались в одной компании. Она всегда любила фотографировать, и пару раз мы делали какое-то совместное фотобаловство, которое, как ни странно, прошло проверку временем, и сейчас те работы оцениваются мной по достоинству. Потом мы перестали общаться; просто каждаю из нас пошла своей дорогой. И вот, этим летом, она неожиданно написала мне в соцсети и предложила «замутить» еще что-нибудь интересное по фотографии. Я моментально ответила положительно, и меня удивила моя же скоростная реакция, ведь обычно сейчас на любое предложение со стороны я смотрю с настороженностью и кислым скепсисом. «Заодно — повод встретиться, мы так давно не общались», — ностальгически написала Даша в переписке. Я была не против. И почему-то не возникло обычных размышлений о том, с чего бы, в принципе, далеко не близкому человеку, хотеть со мной встречи, и о чем с ним можно разговаривать, спустя семь лет? Было то странное ощущение, что мы расстались буквально вчера, и когда я ее ожидала в гости, поймала себя на том, что не нервничаю, и легко представляю наш диалог, представляю так, будто и не было такой долгой паузы в нашем общении.

Даша мало изменилась. Разве что немного поправилась, исчезла юность в образе. В жизни тоже мало нового; живет вместе с семьей, своей нет, и на личном фронте, кажется, дуют ветра. Единственные перемены: теперь у нее есть alter ego — маленькая собачка Мака породы японский хин, а также свое убежище на колесах — машина, в которой Даша любит ездить одна, в своих размышлениях, любит слушать бесчисленные музыкальные треки. И еще у Даши, под ее черными глазами, которые раньше искрились ехидной задоринкой, появились темные круги. Кажется, что-то со здоровьем.

А так, в целом, это все та же Даша. Забавно, что по ходу нашего взаимодействия из памяти выплывали давно забытые про нее детали. К примеру, когда-то я давно знала, что у Дарьи — прекрасный голос, чистый и звонкий. А сейчас вспомнила об этом снова, когда услышала, как она подпевала в машине своим любимым песням, весьма сложным с точки зрения музыкальности, и попадала она в них четко и очень красиво. Или вот деталь: у нее отменный музыкальный вкус, видимо, доставшийся от харизматичного отца, в свое время бывшего музыкантом в одной известной российской группе. Еще она любила лепить украшения из пластики еще тогда, в вузе, и, оказалось, делает это до сих пор. И еще у нее была двоюродная сестра, которая семь лет назад была маленькой симпатичной девчушкой, и которую Дарья все время фотографировала, оттачивая свое мастерство. И вот эта девчушка выросла в юную лошадь, некрасивую и достаточно наглую, которая порядком достала Дашу тем, что активно пользуется ее профессиональными ресурсами за бесплатно, проявляя при этом беспардонную напористость, присущую многим представителям нового поколения. Дарья страдала от ее хамства, но еще больше страдала от своей неспособности послать ее куда подальше.

Разговаривая о житье-бытье, естественным был вопрос, что произошло за эти семь лет. Мы не вдавались в подробности, отделались общими описаниями, ведь, по сути, у нас глобального мало что произошло. Тем более я рассчитывала, что при случае что-то расскажется куда более удачно и к месту, и не стоит тянуть бесконечно длинные истории своей жизни за чашкой чая. На одном моменте нашего диалога я спросила, не проявляя особый интерес к ее будущему ответу:

– ….А потом что?

– А потом у меня была депрессия.

Я осеклась. Подняла голову и уставилась на нее.

– В смысле –депрессия? — я больше из неожиданности спросила.

– Ну, так. Депрессия.

Я задумалась. Форма нового вопроса так и не находилась, и я просто спросила первое, что пришло в голову:

– А отчего?

– Ни от чего. Просто депрессия.

Снова моргаю:

– Вот просто так? Ничего не случилось?

– Ну да. Ничего не случилось. Я просто решила не вставать с кровати. Решила просто лежать и читать книги.

– То есть ты на все забила, тупо лежала и ничего не делала?

– Ну да. Месяца два никуда не ходила, никого не слушала. Просто тупо лежала.

Я снова хлебнула из кружки. Так и не нашла ничего, чтобы такое на это сказать. Ну, и ладно, подумалось мне, все равно такая вещь всплывет где-нибудь в разговоре, а там, может, что-то яснее станет. Сейчас не хотелось вот так неожиданно вторгаться в чужую душу и выковыривать что-то непонятное. Тема мягко закрылась.

И действительно, тема «Дашиной депрессии» нет-нет, да и мельком проскальзывала в разговорах ее шумной и такой с виду жизнерадостной семьи. Мне показалось, что это был тот эпизод ее семейной жизни, который изрядно напугал домочадцев, и о нем вспоминали теперь вскользь и чуть ли не шепотом, отдельно от Даши, естественно. Дашина мама пару раз касалась этой темы, и мне показалось, что делает это она только за тем, что хотела поделиться этим с подругой дочери и узнать от нее, говорила ли что-то про свое состояние сама Даша. Ведь, как выяснилось, со стороны родных это выглядело так: Дарья жила-жила себе спокойно, и тут — бац! — хлопнулась на диван, игнорируя все внешние контакты с окружающими. Мама, ясно дело, замешкалась, что же это такое? Дарья потом все-таки встала с дивана и продолжила жить, но что с ней приключилось — так и осталось семейной загадкой. Отчим мудро не трогал эту тему, но пару раз наедине со мной вкрадчиво и емко сказал что-то вроде: «Давай там, растормоши Дарью…”. Было заметно, что я оказалась в некоторой странной роли; от меня не то, чтобы ждут, что я стану проводником к душе их собственной дочери, но через меня они как бы могут получать какую-то информацию о ее странностях, при этом имея возможность не прибегать к прямому контакту с ней, от которого, я так подозреваю, сама Даша закрывалась еще больше.

Мое полное расслабление, дарованное мне этими людьми в своем доме, не мешало мне подмечать детали. Грустные детали. Дарья большую часть дня пряталась в своей «девичьей», или погрузившись в сон, или читая очередную книгу. Она оказалась книгоманом, и выбор ее книг подсказывал, насколько сильно она стремиться убежать от реальности. Это были в основном что-то вроде фэнтезийных романов, под детективно-приключенческим соусом, способные украсть внимание на несколько часов подряд. Еще я видела картину, которая меня сильно озадачила, и я по-проекторски порывалась вмешаться и высказать ей все; на ее столе и тумбочках, тут и там, валялись коробочки от разных лекарств. И это были, в основном, обычные плацебо, вроде обезбаливающего или ксилометазолина в спрее. Из яркой косметички, вместо ванильных помадок и женских штучек, торчали блестящие упаковки таблеток. Мне так и хотелось сказать: «Даша! Ты такая молодая девушка! Зачем ты это все жрешь?». Я не стала это говорить, строго сказав себе, что «это не твое дело». Но про ксилометазолин я все-таки решила вставить свои пять копеек: мой 1/3 не зря пробовал эту штуку, и я чуть было не потеряла свой нос, изрядно подпортив себе механизм дыхания. Я сказала, что это опасная дрянь, которая приведет к тому, что она лишится носа. Ну, хоть не отмахнулись от меня — и на том спасибо.

Дарья выходила из своей комнаты только во второй половине дня. Она незаметно для других находила себе какую-нибудь задачку на участке, вроде того, чтобы посеять газон, или вырвать старую малину. Я видела, что эти огородные дела что-то ей дают, а что конкретно — она сама вряд ли бы себе объяснила. Тяга к земле проявилась у нее постепенно и не так давно, на радость остальным членам семьи. Она очень любит ЭТОТ дом, это я поняла, и не зря она так активно звала меня в гости.

Мама у нее очень похожа по темпераменту с моей; такая же эмоциональная птица Говорун. Она в своих монологах уплывала в воспоминания, в том числе и о Даше, когда та была маленькой. И к моему удивлению, мама описывала ее как «невозможного» ребенка, эдакую Пеппи Длинный Чулок, у которой было энергии на десятерых. Она не поспевала за ней, никто не поспевал; маленькая дочка лазила везде, где можно лазить, трогала все, что можно трогать. Приходя с ней в гости, мама с порога спрашивала у хозяев, закрыт ли балкон. Это были меры безопасности, так как маленький ребенок первым делом скакал к открытому балкону, чтобы просунуться через перила и посмотреть, что там внизу. Я думала, что мама слегка утрирует; трудно было представить, что флегматичная Дарья когда-то была такой. Но потом я как-то увидела ее детскую фотографию, которая еще больше удивила меня. На фото был верблюд, на горбу которого сидела длинноногая егоза лет пяти. Девочка с наслаждением корчила рожицы фотографу, при этом намереваясь на свои указательные пальцы, поставленные к макушке в виде рожек, намотать все свои светлые волосенки. Даже верблюд, кажется, улыбался. Видно было, что ребенка распирает изнутри невероятная энергия, будто в нем жили и радуга, и конфетти, и все самое живое и радостное на свете.

Разве это Даша? Разве этот ребенок вырос в грустную и задумчивую девицу?

Куда все делось? Кто это украл? Что произошло? Кто виноват в этом?

Снова вспомнились торчащие из косметички таблетки…

Я нет-нет, да и размышляла обо всем этом в фоновом режиме, пока отдыхала. Все я видела верно: семья эта была очень дружной. Все здесь держатся друг за друга. Было очевидно, что есть и любовь, и уважение. Много смеха и вечерних разговоров за трапезой. Много общих интересов, много общих тем. Постоянный, непрекращающийся генераторский движняк.

Но все эти наблюдения за Дашей, и особенно эта загадочная история с депрессией, открыли мне кое-что новенькое о Генераторах. Я поняла, что на примере этой замечательной семьи, я столкнулась с той самой «дуальностью», когда очевидно хорошие со стороны вещи, могут оказаться в иных ситуациях вредоносным злом.

Мне показалось, что Дашина семья — это прекрасный пример того, что происходит, когда генераторская энергия варится в одном семейном котле, не имеющая при этом возможности самостоятельно «выйти» за его пределы. Проще говоря, когда в семье только Генераторы, пусть, в целом, и гармонично взаимодействующие между собой, то высока вероятность того, что кто-нибудь из них замкнется в себе, не получая поддержки и внимания близких, которые в это время озабочены благополучной самореализацией в своих делах. Каждый вертится вокруг собственного ядра, и интересы родных меряются по своим, очень эгоцентричным, шаблонам. Это чревато тем, что один Генератор будет в своей энергии подавлять другого, и им всем в конце концов станет душно вместе. Неизбежна ревность одного к тому, к чему испытывает интерес другой. Неизбежны конфликты, осознанные или нет, о том, что кому лучше, что кому интереснее, что кому важнее. И это выражается прежде всего в том, что одного Генератора распирает в самом себе, и границы его «дела» уже касаются границ интересов другого члена семьи, а так как им сложно проживать Другого, как это делают Проекторы, то они не могут понять, почему сталкиваются с сопротивлением, с конфронтацией, с яростным желанием защититься, сохранить свою целостность. Они все обрастают своей «деятельностью» вокруг себя, и наступает момент, когда они начинают толкать друг друга, и сами уже не в силах двигаться свободно.

Это ярко видно было по немногим семейным сценкам между Дашей и ее матерью. К примеру, сидим мы с Дарьей вечером перед телеком, ни черта не делаем. Мы только что очень сытно поужинали, у нас — благостная усталость от прожитых дневных дел. Скоро — спать, самое то — потупить молча за каким-нибудь сериалом. День уже прожит, это точно. А тем временем мама ее блуждала в потемках на улице, размышляя над очередной своей идеей. Тут она заходит к нам, и мягко, но очень настойчиво, просит Дарью взять карандаш, листок и отрисовать ей НЕМЕДЛЕННО чертеж ее конструкции. К слову сказать, это было не просто нарисовать какой-то ее рисунок, придуманный ей самой, но это была просьба, чтобы Даша САМА просчитала конструкцию за нее. То есть это надо было перечеркнуть свои планы на блаженный тупняк перед сном, в срочном порядке сонастроиться с маминой прихотью, поднять задницу, напрячь крепко мозги, продумать и отрисовать схему, да еще так, чтобы мама утвердила ее, то есть надо было быть готовой к исправлениям. И это все — после сытного ужина в девять вечера! Я сама удивилась такой нечуткости со стороны мамы. Я решила понаблюдать за этой сценкой дальше. Дашино лицо, и она сама — я-то сидела рядом и все чувствовала! — выражали крайнюю степень досады. Пахло антиоткликом. Дарья слабо пыталась отбиться от маминой прихоти — так ей не хотелось реализовывать чужую взбалмошную идею. Слава богу, маму хватило только на церемонное возложение икеевского огрызка карандаша и листочка бумаги на стол перед дочерью; затем она сама благополучно забыла о своей затее и углубилась во что-то другое. Но я снова — сколько раз я наблюдала это у генераторов! — столкнулась с феноменальной генераторской НЕЧУТКОСТЬЮ, когда «вынь-да положь». И ведь правда тоже, в какой-то мере, была на маминой стороне: она в своем творческом процессе, ей по фиг на состояние остальных, она просто НЕ ВИДИТ его. Она так и сказала: «Ну, что тебе стоит? Просто начерти!» Действительно, ей невдомек, что на это нужен ресурс. Это надо менять свое настроение, искать в себе какое-то желание и волю и настраиваться на смену ситуации…. Нет, другой Генератор всего этого не видит, он воспринимает людей, пусть даже собственную дочь, как потребитель: другие люди созданы для того, чтобы помогать мне в моем деле!

И таких сценок было предостаточно. Немудрено, что Дарья прячется от воли и желаний своей творческой мамани у себя в спальне.

И в таком случае вполне понятна становится ситуация с «депрессией». Я сознательно не хочу знать деталей, хотя, стоит думать, что надо бы поподробнее у нее расспросить об этом ее акте. Но, что-то мне подсказывает, что мне и так все ясно. Мне показалось, что этот фортель с «депрессией» оказался своего рода ОТКЛИКОМ, но наоборот. То есть отклик, это когда Генератор откликается на будущую возможность реализации, откликается на предложенные ему жизнью или людьми ситуации. А здесь, сдается мне, так девушку достали все эти гипергенерированные родственнички, которые все норовят затащить ее в свои проекты и дела, что она таким вот странным образом выразила протест, отречение от настоящего положения дел. Я поняла, что в отличие от моей семьи, где ор и мат — нормальное житейское дело, в этой семье не принято злостно конфликтовать, активно выражать неправоту другого, ссориться и ругаться. Тут все решается через — казалось бы — нормальное человеческое общение, без злобы, без обидных слов, без крика. Но это не отменяет того, что даже в таком ровном и дружелюбном тоне — масса манипулятивных проекторских крючков и невероятная манифесторская настойчивость. И, возможно, этому противостоять сложнее, ведь по факту, кажется, что это простая просьба, или же намек на племенную обязанность. Когда это ЗАСТАВЛЯЮТ сделать с улыбкой — отказать в разы сложнее. То ли дело у меня: если папик злобно и с нехорошими словами начнет меня просить что-то сделать, я могу открыто сказать нет только потому, что мне не нравится его ко мне отношение.

И в какой-то мере я принимаю Дашину позицию. Отказ — тоже выход. Ведь ясно, что подсознательно мама верно поняла Дашино странное послание; оно ее напугало, оно сигнализировало, что с родным человеком что-то не так. Мама хотя бы вышла из зоны своей эгоцентрики, озаботившись истинным состоянием дочери.

К слову сказать, пример моей семьи показывает, что неплохо бы в таких концентрированных генераторских семейках иметь Проектора. Собственно, в них я вижу спасение для них, ведь через них они могут выходит из душной племенной ауры. Моя истинная проекторская роль так или иначе всегда считывалась моими родственниками Генераторами. Мое «не от мира сего» как вдохновляло членов семьи, — меня хвалили за мои способности, радовались моему послушанию, — так, зачастую, это же ставилось мне часто в упрек, особенно в вопросах земных и житейских. Ты такая слабая, как же ты будешь по жизни? Ты никуда не поедешь, ведь ты ничего не знаешь, а кругом одни опасности! Мои Генераторы подсознательно опекали меня, определяя тем самым мою проекторскую «беспомощность», но делали они это неуклюже. Моя роль в семье всегда была пассивной, и я имела доступ к ресурсам мира только через моих родственников. Но в ключевые моменты –это я только сейчас понимаю, — когда родители приходили в тупик, теряли свое направление, за последним словом они шли ко мне. Это тоже выражалось зачастую странно и не всегда корректно. Так, вечно играя в свои игры «давай-разведемся», они часто обращались, уже в эмоциональном надломе, ко мне, мол, ты-то, ты, как хочешь?! чтобы папа и мама были вместе? Или просто в каком-нибудь скандале, уже стерев свои энергетические латы в кровь, они призывали ко мне: ну, ты, наконец, скажи ей/ему! Я велась на это все, переживая с лихвой их же эмоции, и мне казалось это все апокалипсисом. Через меня они искали ответы на свои внутренние вопросы. И до сих пор ищут. Не знаю, помогаю ли я им в их направлении, и находят ли они его внутри себя самих, но я могу назвать мою семью очень крепкой, очень родной, хотя, признаться, весьма проблемной и сложной. Я для них остаюсь неким зеркалом, через которое они оценивают общее положение нашей семьи и конкретно свои роли в ней.

Будьте чуткими друг к другу.