Ночной разговор

Вечер. Посмотрели с братом кино. Про наркобизнес в Мексике. Про продажность, цинизм и жестокость. Хороший фильм. Да вот только актеры –так себе.

Вышли на крыльцо дома. Деревня после ночного ливня будто сгинула; все вокруг спит. Впереди — темнющая полоса леса. Перед ним — полоса светлее, через весь обзор тянется. Это туман в низине.

Я все продолжаю думать, почему, вдруг, стало так мало хороших актеров. Неужели никому теперь неинтересна искренность на экране?

– Хороший фильм, — говорю.

– Ну, — мычит брат. Делает затяжку.

– Актеры только говно.

Молчим. Долго.

– Потому что нет щас актеров, — это брат.

Понятно. Он не в духе. Сейчас поползет на весь мир. Такой он угрюмый сидит, ажно замер с сигаретой. Пялится в темень впереди.

Почему-то вспомнилось про теорию систем, которые не работают; сегодня перечитывала про это. Как там было-то?… Если не работает вся система, то это не значит, что она неправильная. Это значит, что не работает один из ее элементов. Надо его найти и исправить. Кажись, так я поняла. А человечество — чем не «система»? Тоже больное все. Покрылось плесенью и ржавчиной. А оно из чего состоит? Из меня. Из брата. Из еще кого-то, третьего-десятого. И коли государство никудышное, так это не потому, что оно само по себе плохое, а потому, что люди в ней не те, не могут или не умеют управлением заниматься. Может, тогда верно говорят; надо за собой смотреть, тогда и система исправится?

Какая красивая эта штука, про систему. И почему-то очень, очень сильно хотелось про нее сказать прямо во влажный воздух, вверх. Я ведь знаю, что буду при этом глупо выглядеть, брата рассмешу до ленивой ухмылки, а ведь слова так и сидят на языке, вот-вот соскочут.

Брат сорвал намерение:

– Нету актеров. Нету врачей, учителей…

Ууу, поползли его мысли.

– Ну, почему нет? Они есть. Только их мало.

– Ну, и где они все? — снова мрачнеет и делает затяжку. Начал цедить, — вон, попал тогда с приступом. И чо? Заходит врач. Пацан. Моложе меня.

Ой, ой… Вот, вроде, спокойно говорит, не тревожно. А интонация — тихая, злая, сквозь зубы. Сразу понятно, что врач этот — нехороший.

– И, знаешь, что он мне, сука, сказал? — ехидно спрашивает брат.

– Что?

– Что я — истеричка!

Я чуть от смеха не выпускаю обратно дым от только что затянутой сигареты. Хорошо, что темно и он не видит. Картина четкая: наглый циничный врач. Не факт, что он хороший, да, но все равно смешно, как он так метко про брата подметил. А чего тут не понять? Брат — он как на ладони. Тот врач сказал же про него, наверное, не просто так, лишь бы пациента развести на эмоции. Конечно, это не отменяет идеи, что врач действительно идиот. Я решила опуститься до философии. Хрен с ним; пропустит мимо ушей — и ладно, осядет — уже хорошо.

– Знаешь, люди никогда просто так ничего не говорят. За этим всегда есть причина. Информация — она такая; даже если тебе говорят херню, за этим всегда стоит что-то большее.

Интересно вдруг стало, думал ли когда-нибудь брат о себе в той ситуации, или, как обычно, все вокруг были виноваты. У меня возник вопрос:

– Как думаешь, почему он так тебя назвал?

Я не знаю.

Вай-вай! Это «я-не-знаю» — вовсе не такое злое, что было до того. Это «я-не-знаю» будто из нашего детства вернулось: открытое, простое, незатейливое. Быстрое такое, наивное. «Вит, пойдешь на улицу?» «Я не знаю».

Потом снова он начал устало ворчать за абстрактную вселенскую несправедливость. Пусть пофилософствует, отведет душу. На полуслове пошел в дом, за новой сигаретой. Только он за дверь, как я повернулась и вслед ему губами прошептала: «Потому что. Ты. Истеричка». Мне стало весело. Вот такой вечер: брат страдает, а я над ним потешаюсь.

Он вернулся и продолжил. Скоро вообще никого не останется, ни специалистов, ни фига. Всё поменяется.

Поменяется, да. Глупый брат, смотрит правильно, да не в ту сторону. Такой здоровый лоб, что учить уже не охота. Я отвечаю больше для того, чтобы сбить немного его внезапную крепкую меланхолию.

– Поменяется. Да. Просто специалистов будет так мало, что их днем с огнем.

– Во-во.

– Врачей не будет? Будет. Только их надо будет искать. И платить кучу денег. Учителей не будет? Будут, но только на вес золота.

Я все вижу. Брат уверен, что гниль сверху — власть, политиканы, министерства, — поглотят все и не будет порядка, все исчезнет. Боже мой, ему меньше лет, чем мне, а рассуждает уже как ворчливая старуха. Неужели так просто — отдавать себя в чужие руки? Будто кто-то что-то за тебя решит. Откуда это — искать виноватых вокруг, но не заглядывать в себя? Сижу на крыльце, гляжу в туман и дивлюсь другому уму.

Я тоже знаю, что все изменится. Актеров хороших нет потому, что они сегодня не нужны. Людям не нужен этот ресурс. Как не нужны высококлассные врачи и учителя. Потому что можно лечиться по статьям в интернете, можно к бабке сходить, можно забить. Царство индивидуализма. Или взять учителя. Кто это? Какой-то человек, который в наше отсутствие чем-то занимает ребенка, с семи до восемнадцати лет, лишь бы тот не шатался без дела и не мешался под ногами, пока мы «на жизнь зарабатываем». Читать-писать научили, тихо-смирно приучился сидеть, сытый-довольный, при айпаде, — хорошо. Это все красивые слова: мол, учитель — он проводник в жизни… А спроси кого честно, мало кто даст внятный ответ, что должен делать учитель, делать конкретно. Кабы не работа, можно вообще самому с детьми дома сидеть и «учить» их.

Вот и исчезают такие профессии. Потому что люди стали самоуверенные и недоверчивые. Все сами, все сами. Ну, вот сами же и доходят до точки. Когда надо спасти близкого от болезни. Когда ничего не можешь сам. Или когда ребенок трудный, и его не понимаешь. Кого родил? Чудо чудное, как с ним общаться, как управляться? Тут тебе вдруг и врач нужен срочно, самый правильный, самый редкий. Тут тебе и учитель понадобился, специалист по странным и непонятным детям. Получается, доходит человек до глубочайшего желания найти нужного человека. Точечный выбор. Ювелирный отбор. Да вот только за доступ к этим бесценным ресурсам кучу времени и сил придется тратить. Цена всему — общая чванливость, самоуверенность и гордыня.

Вот как в моем представлении поменяются времена. Количество переходит в качество. Массовость — в экземпляр. А политика что? Да шкуру они свою спасают просто, подпирают свой гнилой теремок за счет чужих спин, чтобы не рухнуло все окончательно. Это просто этап, это просто признак времени. Нервная политика — это сигнал, что планетарная социосистема меняется, вот и все.

Брат этого не видит. Он не поймет моих мыслей, потому и нечего о них говорить. Для него мир не в целом, но вокруг него. Все, что не удовлетворяет его — все враждебно ему. А что я могу ему дать? Ну, только если быть рядом хотя бы. Пусть я не врач и не учитель, и не кредитный банк, но не предатель точно. Может быть, до него дойдет, что добрый мир простирается чуть дальше на одного человека.

А ведь он совсем притих. Мысли тяжелые так и клубятся вокруг него. И дочка маленькая на нем, и дом огромный, необжитой, и полгектара земли. Где найти силы на все? Все дни на работе. Дела… Какие тяжелые думы.

Я его понимаю. Сейчас. Этой сырой ночью. До глубины сердца.

Понимаю не его проблемы, нет. Они-то как раз чисто его: проблемы вложения сил, ресурсов, проблема распределения энергий. Я не могу его понять в этом, так как я не переживаю всего этого; коли нет у меня постоянных энергетических ресурсов, то чего уж биться башкой об воздух. Зато я понимаю другое. И у него, и у меня внутри — страх. Он разный, но смысл его от этого не меняется. У брата вона как; и дом, и земля, и машина, и дочка есть… А что с этим делать? И как правильно? Такой у брата страх. А у меня — по-другому: будет ли мне что-то, так же, как ему, дано по жизни, с чем надо будет что-то делать? Будет ли у меня такое, во что нужно вкладывать свои ресурсы? Или я просто мимо проживу, как пустоцвет? Просто по этапам жизни ко мне что-то будет приходить-уходить, причаливать-отчаливать…

Вдруг пропущу важное в своей жизни? Вдруг меня не заметят, или я чего не замечу? Вдруг меня не поймут? Вдруг не окажется возможности для самореализации? Вдруг не раскроюсь как человек так, как задумано мне раскрыться? Вдруг пройдет жизнь, а все окажется зря?

И ведь это только страх. У него уже есть что-то, что он для себя выбрал, значит, решил в это вкладываться. А я уже четко вижу, что не нажила я материального добра к своему тридцатнику, зато даю людям что-то совершенно другое.

У брата — кинетическая энергия. Брызжет во все стороны, и он в отчаянии, не знает, куда струю направить. А у меня — потенциальная. Эдакая вечная беременность, страх, что нечто из меня так и не вылезет, так и помрет в чреве…

А самый большой страх, что и непонятно, что помрет-то…

Я сказала:

– Знаешь, у меня тоже мыслей хватает.

Чувствую, как вибрирует воздух между нами. Брат, видать, стал волноваться после моих слов. Оно и понятно: своих дум хватает, еще и сестра сейчас начнет лечить. Нет уж, обойдешься, братишка. Я просто хочу сказать то, что хочу сказать. Напрягаю горло, лишь бы не споткнуться на словах.

– Мне не важно, кто там виноват, политики, врачи… Мне важно за себя думать. Я только это могу. А до всего остального — пускай весь мир катится к чертям. Мне по хуй.

Ух, сказала, так сказала. Крепко сказала. Хорошо. У меня получилось. Пусть он знает, что я в это верю, может, зацепится. Сама-то я больше таким образом определяю себе позицию, твердое место, на котором могу выстоять при самом печальном развитии событий. И действительно: ну, что я могу за других сделать-подумать? Сижу тут, понимаешь, брата смотрю, злобу его слушаю. А чего я могу сделать ему, чтобы счастливый стал? Сплясать ему, что ли? Пусть и брат катится со своими обвинениями куда подальше, коли в себя не догадывается заглянуть. Вот дурень! Столько добра уже в руках, столько задач! А он все сидит и размышляет, против кого бороться. Столько силы в нем! Он — как этот его дом; большой, крепкий, добротный, да все в нем недоделано, все вроде бы на месте и убрано, но как будто не до конца, как будто не замечают ни пыли, ни паутины, ни засохших цветов в кадках. Досталось же богатство, а что с ним делать — не знает.Понятно дело, хозяин думы думает, о глобальном. А ведь у него сила даже в голосе есть! А я все выходные даже слова сказать не могу: бээээ….мэээ… Херню знатно городит, и так он в нее верит, что трудно словами пролезть к нему, протиснуться сквозь этот ментальный огород, заросший сорняками. Своими скрипучими, старушечьими сомнениями он может пройтись по самому внятному и ясному моему измышлению! Все эти два дня дивлюсь самой себе, как у меня язык при нем немеет.

Бедный брат. Верит в Великое Зло. Но только когда у него на душе такая же прохладная сырая ночь. Но во что он верит, когда на душе солнышко и птички поют? Во что он верит, когда ему хорошо?

Ладно, чего уж. Вроде, получилось все-таки задвинуть эту ползучую гидру, что сочится из брата; после моих слов — сильных по тембру, звонких, — он как будто бы тише стал. Мы оба заткнулись. Наши умы заткнулись. Чую, стал легче; дымит — не сопит, а я… мне легче стало от своих же слов. Будто мантру прочитала.

– А хорошие выходные получились! — это из меня внезапно как-то сорвалось. Весело вышло, озорно.

– Угу!

Хм, то ли это самое таинственное «угу»? Не знаю. Только оно точно не из думок его. Изнутри оно вышло, будто пузырек воздуха в болотце крякнул. Хороший такой, добрый звук. Уютный. Звук УДОВЛЕТВОРЕНИЯ.

Вот и ладненько, вот и хорошо. Теперь можно и спать спокойно.

(Брат — эмоциональный манифестирующий Генератор, профиль 5/2).