Улисс: Анжелика
заключительная часть
Дома я встаю позже всех, хотя просыпаюсь обычно задолго до своего подъема. После пробуждения я продолжаю лежать и слушать, как близкие просыпаются, зевают, шаркают тапочками, шубуршат на кухне, и все это в сознании мешается с новыми снами. Так я могу тянуть долго, пока не признаюсь себе, что уже с час просто притворяюсь спящей. Почему я не люблю вставать раньше других? Хороший вопрос. Может быть, потому, что во сне я ощущаю себя собой больше? А так, сразу же после пробуждения, я начинаю чувствовать беспокойство, что внезапное появление лохматых и помятых домочадцев в дверном проеме моей комнаты вот-вот спугнет мои хрупкие утренние мечты. Еще и вопрос какой-нибудь обязательно зададут дурацкий, или зевнут как-нибудь очень громко, в диссонанс с моими высокими, воздушными фантазиями. Очень не люблю; уж лучше сразу после пробуждения оказаться в устоявшемся мире чужих порядков.
Вот и в это утро, в какой-то богом забытой гостинице между Брянском и Москвой, я лежала и тянула сон изо всех сил. Имела на то право; а кто знает, что за человек меня ждет в новой реальности? Пусть себе копошится в своих вещах, лежит на кровати, ноготки подпиливает, я же хочу по возможности дольше оставаться в своих бредовых сновиденьях. Желательно до самого отъезда в аэропорт. Но слишком долго все равно не получается спать. Как бы мне не хотелось вставать, пришлось мириться с очевидностью; я лежу и подслушиваю, как эта девушка ходит, садиться на кровать, снова встает, достает пакеты, щелкает чем-то… Давай уже, поворачивай свою мятую морду и говори: « Доброе утро!»
Девушка Анжелика только что, видимо, вышла из душа. Она сидела на кровати и полотенцем вытирала мокрые волосы.
– С добрым утром…– я постаралась вложить в слова максимум приветливости.
– А, и тебя! С добрым!
Ну, ничего такая, адекватная, вроде. Значит, можно вставать и не бояться.
Кажется, моего возраста. Не красавица, но симпатичная. Не худая, не толстая. Длинные крашеные волосы. Милые, правильные черты лица. Ничего особенного. Про таких говорят: нормальная. Цвет волос меня только немного смущал. Кажется, «махагон» — так он называется. Он у меня ассоциировался с чем-то стабильным, положительным, порядочным и очень зрелым, а это все так не шло к ее несмелому, девичьему и очень женственному лицу. И вообще, эта девушка с громким помпезным именем Анжелика была вся какая-то «среднестатистическая», что ли… «Махагон» окончательно размазал ее индивидуальность; ее внешность не запоминалась совсем. Встреться я с ней сейчас, я ни за что ее не узнаю. Только если по родимому пятну у виска.
Мы начали немного переговариваться. Это было неизбежно в тесном пространстве номера, ведь нам надо было как-то взаимодействовать. «Тебе нужна ванная сейчас?» «Нет-нет! Можешь идти!» «Ой, кажется, я забыла ватные диски…» «Можешь взять мои». Она была вежливая и приветливая, и, к великому моему счастью, не обладала качествами, которые меня раздражают в людях в бытовых ситуациях. Мы с ней оказались на одной волне, не заходили за пределы своих границ и, в то же время, не отгораживались друг от друга. Я была уже благодарна провидению за то, что оно мне послало в соседки девушку не обременительную и не настолько яркую, чтобы она своей харизмой выдавливала бы меня из тесного пространства номера. Тело мое после вчерашней яркой жизни нуждалось в полном покое: мне хотелось всего лишь вдавиться массой в матрац, раствориться в складках казённого одеяла. Если бы из меня при этом не тянули разговоры, и не требовали бы моего внимания — было бы чудесно. Планы на день были таковы: лежать ничком на кровати, слушать пространство вокруг, или смотреть сны.
У Анжелики тоже были такие же намерения. Вот, уже нашли что-то общее. Но получилось так, что, вежливо предупредив друг друга о своих эгоистических интересах на день, мы обе тут же расслабились и потихоньку стали переговариваться. Я не стремилась быть активной в разговоре; я вежливо предупредила, что могу оказаться немногословной, и объяснила это усталостью; так, по крайне мере, я защитила себя от лишних ожиданий с ее стороны. Если она хочет говорить, пояснила я, то я совсем не против и могу просто лежать и слушать. Анжелика, восприняла меня очень правильно, и это меня уже сильно обрадовало. Кажется, мне действительно повезло с соседкой.
Так мы и лежали параллельно друг другу на своих односпальных кроватях. Перекидывались, словно мячиком, приветливыми фразами и несложными вопросами. Определенно, она мне начинала нравиться. Она не суетилась, не рвалась что-то делать, не тыкала все время в экран смартфона, не ела какую-нибудь шуршащую ерунду. Она тоже отдыхала телом, как и я. Наши кровати были словно две лодочки, которые плыли рядом по тихой реке.
Анжелика была спокойной и приветливой. Мягкая, еще не погасшая девичья застенчивость, милая женственность, но при всей ее ровности летало вокруг нечто едва уловимое, такое пылкое и жизнерадостное. От того, как она говорила, веяло чем-то, что я определенно когда-то знала. Кажется, это было в моем далеком-далеком детстве.
Ну, конечно))). Это мягкое «Г» не спутаешь ни с чем, — такое оно жаркое, сочное! Веет от него фруктовыми садами. Воздушная «Х» — облака над зноем. Падения гласных — словно затяжной прыжок в южное море…
– Анжелика, ты сама откуда-то с юга, да?
– АГха! Со СтАааврапаля.
После того, как мы определились со своими ролями, моя соседка, слово за слово, начала рассказывать о себе. Простые вещи; не такие интересные, чтобы они оседали в памяти, но и не такие нудные, чтобы мечтать о том, когда она закончит. Прошло немало времени, и я заметила, что слушаю ее на удивление очень внимательно, и меня ни сколько не напрягает ее рассказ, несмотря на мою усталость и внезапно обостренное чувство социопатии (все-таки насыщенность персонажами вчерашнего дня сказывалась). Я даже поймала себя на том, как напрягаюсь в готовности ей ответить, внести что-то свое в ее монолог, но как только я это поймала в себе, сразу же расслабилась; надо ли?
Между тем она зашла дальше и теперь знакомила меня со своей семейной жизнью. Я это понимала. Но это, опять же, не было похоже на обычные истории едва знакомых попутчиков; вот, мол, у меня семья, муж отличный, дети, роднюлечки мои хорошие… Я не помню, быть может, начало было именно таким, но не было во всем этом типичного агрессивного оптимизма, с которым незнакомцы втягивают в свое «счастье» слушателя. Прошло довольно много времени, а я уже плыла по ее ровному рассказу, наблюдая за героями и сопереживая им. В какой-то момент я подумала, как же хорошо, что я не стала лезть со своими умными комментариями, позволила ей быть свободной в своем повествовании, а себе разрешила рассматривать ее жизнь со стороны и не более.
Анжелика не замечала, что рассказывает про себя не столько мне, сколько самой себе. А я заметила. Вначале она еще бросала застенчивые взгляды на меня, ожидая какой-то реакции, но потом стала просто смотреть куда-то перед собой, в область своих коленок, щипала кончик красноватых волос, и вспоминала, вспоминала, задавала самой себе вопросы, не мне… И вот что в такие моменты человек ждет от слушателя? У меня уже ожидали своей очереди какие-то слова, но я так и не решилась сказать их вслух, вовремя догадавшись, что этим я все сломаю, разрушу ход ее душевной работы. Это большой грех — проявлять себя в момент, когда чужой откровенничает сам с собой в твоем присутствии. Я лежала на соседней кровати и почти замерла, боялась спугнуть ритм ее рассуждений. Эта гостиница для нее лично оказалась неким тихим островком, вдалеке от дома, на который ее случайно забросило, и у нее вдруг появилась очень редкая возможность целый день посвятить себя тому, чтобы подумать над собой, над тем, что с ней происходит, с кем она живет, счастлива ли она или нет. Для таких женщин это большая удача, так как в веренице семейных передряг они не имеют ни малейшей минуты хотя бы попытаться осознать свою жизнь. Мне только теперь стало ясно, отчего ее история не казалась мне скучной; было интересно смотреть на нее, как она ищет внутри себя какой-то отклик на собственную историю. Очень странная ситуация: одна молодая женщина наблюдает свою жизнь, проговаривая ее вслух, а другая молодая женщина лежит рядом и наблюдает, как она это делает. Такая странная роль — наблюдатель за наблюдателем — была очень даже по мне в тот момент, мне было более чем комфортно. Я была встроена как надо. А Анжелике, видимо, ничего большего от меня не нужно было в тот момент.
Между тем рассказ моей соседки был более чем банален. Ничего зауряднее нельзя было придумать для молодой «среднестатистической» россиянки. Обычная симпатичная девушка жила в обычном городе на юге страны. Обычные мечты: найти себе парня и выйти замуж. Обычная судьба: понравилась молодому парню, встречались, решили пожениться, поженились, потом родился маленький сын, потом стали строить дом. В отличие от меня, она могла похвастаться нормальной заурядной судьбой, о которой как будто бы мечтают все женщины мира. Муж. Ребенок. Работа. Свой дом. И постоянные мысли о семье, о семье, о семье… Семья — центр, семья — мерило, семья — идеал. Но чем глубже она уходила в свой монолог, тем отчетливее было видно, как она отделяется от всех героев своей судьбы, и начинает смотреть на все как бы со стороны, не судя, не взвешивая, не анализируя. Сам этот акт — отделение себя от собственного прошедшего — как будто бы ее удивлял, и даже, кажется, немного пугал. Она как будто бы становилась тише, меланхоличнее, приветливые нотки становились грустнее, и они заменялись какими-то задумчивыми многоточиями, еще более напряженными вглядываниями в сторону своих коленок. И в то же время, было ясно, что если спросить ее сейчас прямо, почему она вдруг изменилась в своем повествовании, она непременно рассмеется и скажет нет, что мне показалось, что все не так, и что все замечательно, и ее муж и ребенок, — все ей приносит счастье. И это было правдой, просто она не могла чего-то осознать в своей жизни, не могла чего-то поймать…
Она с детства жила в частном секторе, где все утопает в зелени и садах, где живут добрые простые люди. Здесь высшая ценность — это земля, дом и семья. И так жили поколениями, определялась традиционная для южных районов России ментальность. Самое лучшее для девушки этих мест — это найти «хорошего парня», «с руками и головой» и выйти за него замуж. Поэтому когда наступает время, она попадает под определенное социальное давление: все вокруг как будто бы ждут, когда она получит добротный, единственно правильный статус жены. Так случилось и с Анжеликой. Родня, соседи, подруги и другие добрые люди вокруг стали намекать на то, что пора бы уже, и она и сама, вроде как, тоже этого хотела и ждала, но ей было трудно, молоденькой девчонке, четко понять свои настоящие намерения, ведь они были такие неясные, неуверенные. Она не знала, как должно быть правильно, поэтому ей приходилось опираться на мудрость бывалых людей. Анжелику начали озадачивать этим вопросом, от внутреннего беспокойства она стала неуверенно искать себе того, кто мог бы подойти ей в мужья. Вскоре она познакомилась с таким человеком. «Хороший парень. Порядочный. Надежный…». Все по любви, все как у всех: встречи, романтика, свидания, незаметно перешедшие в этап совместного проживания. Анжелика поняла, что вступила в новую непростую стадию в отношениях, когда как будто бы обозначена другим, но еще не определена. И снова — размышления, сомнения, мешанина молодых чувств; не знаешь, то ли сама хочешь замуж, то ли просто — так надо, и соседи уже шепчутся, или самой надо как-то двигать паровоз, или ждать инициативы от любимого человека… Как надо правильно? Кто даст ответ? И надо ли это вообще? Все это очень волновало ее, но не так, как иную девицу, нетерпеливо подгоняющую своего мужика, скорей-скорей свадьбу давай, но волновало как-то изнутри, приносило ей неуверенность и раздумья. У нее не было ни опыта, ни нужных людей, которые могли бы ей что-то посоветовать, ведь она жила в таком простом мире, где ясно было одно: хуже было оставаться в статусе вечной невесты, чем просто слыть одинокой. Она из уважения к своему парню не смела на него давить, и не хотела, но внешние ориентиры двигали ею, заставляли переживать, что ситуация яснее не становится. Видимо, ее жених был тоже на нее похож в том плане, что его совесть подвергалась большому давлению со стороны, и его в какой-то мере тоже тяготила ситуация, когда он обещал любимую замуж, но почему-то тянет. Он был честный, порядочный, и не спешил оформлять отношения только потому, что имел за плечами не так уж много. Он работал и откладывал деньги на совместное будущее. Но, кажется, все-таки настал момент, когда эти оба, неясно понимающие самих себя, решились взглянуть друг на друга прямо; может, если я не могу понять, что мне надо, за меня решит близкий человек? Они дали друг другу обещания, и, как будто бы успокоившись, стали ждать свадьбы.
Ее рассказ….Не было в нем ни грамма радости, ожидания счастья, пусть даже и такого, чисто напыщенного, эгоистического, какое часто встречается у молодых женщин, когда они делятся историями своей любви с логическим завершением. Хоть и нельзя было сказать, что она осталась недовольна выбором, — совсем нет,– но через весь ее рассказ как будто бы сочилось: если все хорошо и правильно, то почему что-то не так? Но она ни разу не задала этот вопрос. Она ни разу вообще не упоминала о конкретных дилеммах в своей жизни. Кажется, потому, что она не знала, какие они, эти дилеммы, ведь все факты показывали, что все случилось хорошо и правильно. Очень было похоже на то, что она рассказывала о достоинствах своей семейной жизни не потому, что искренне была рада ее проживать, но только лишь для того, чтобы доказать самой себе, что все действительно здорово, и что ее непонятная грусть и томление — это все бабские глупости.
Описывая своего мужа, она, кажется, чуточку его стеснялась. И я не могла понять, от чего. Он действительно проявлял о ней заботу, как мог, это правда. Ту заботу, которая была в его представлении настоящей: стремился к накопительству, много работал, вкладывал свои силы на добычу средств, чтобы купить дом. Он был немногословен, суховат в обращении, практичный. Для многих и многих женщин такие качества были бы большим плюсом. Но Анжелика говорила о них, чуть смущаясь. В какой-то момент она сказала слово «скуповатый», и даже застопорилась на нем, и мне показалось в этой странной заминке на слове, что ей неудобно за это качество в муже и она стыдится его. И я почувствовала вдруг, как же ей эта «скуповатость» поперек горла; не потому, что она развязная транжира, требующая зарплату мужа на тряпки и косметику, а потому, что через эту свою хозяйскую экономию он притесняет ее женское естество, лишает ее возможности почувствовать себя чуточку свободнее, раскрепощеннее, ярче. Своей правильностью взглядов и практичностью он зажимал все ее женские желания, посыл, и она снова опадала, как увядающий цветочек, и не смела перечить потому лишь, что не знала, что можно иначе, и что нет ничего такого, что кричало бы о том, что все это неправильно. Все было правильно; и потому сложно было сказать, что не так. Даже рождение сына не внесло ясности в ее постоянное смятение, ребенок просто отвлекал ее от всего этого, давая возможность окунуться в новое радостное чувство материнства.
Не было в словах Анжелики настоящего удовлетворения. Чисто бабского даже, такого эгоцентричного, мол, нашла мужика нормального, не сидит без дела, все деньги — в семью, в детей. Весь правильный, порядочный и честный. Как такого не любить? Анжелика любила, это точно. В этом не было сомнений. Но, мне казалось, она любила его только потому, что в нем не было ничего такого, за что его можно было бы не любить.
Пока она вела неспешно свой, по сути, не очень веселый рассказ, я размышляла над картинкой ее жизни. Все это было как будто грустно, и я заразилась тем же чувством искреннего непонимания, в чем же заковыка? Почему есть общепризнанный факт состоявшегося счастья, а удовлетворения и радости нет? Какая сложная жизненная ситуация; скрытая фрустрация, темная вода, двойное дно. «Все хорошо, прекрасная маркиза»…
Я ушла в своих размышлениях от нити ее повествования, а Анжелика продолжала и не намерена была останавливаться. Вклинилась я снова на том моменте, когда она уже входила в зону опасную: интимные отношения. Я уж было подумала: «О, блин, нет! Только не надо подробностей, прошу…». Но к своему удивлению обнаружила, что это был тот редкий случай, когда чужой рассказ о сексе не сочится кичливой пошлостью и нет в нем отвратительного эксгибиционизма. Самое «страшное» было сказано: нечто такое, в чем даже сложно признаться самому себе. Я невольно восхитилась храбростью этой скромной девушки. И это был настоящий психологический порог в нашем общении, который мы с ней с легкостью проскочили. Она полностью доверилась мне, и я восприняла эту информацию открыто, это легко вошло в меня, как неотъемлемая часть общего целого, и не было в этом ничего неприятного и чужого. В общем, ее стали беспокоить проблемы сексуальной совместимости, но это было не так, как если бы она начиталась бабских статеек в глянце и устремилась в погоню за звездами Эльдорадо. Видимо, в ней впервые стал раскрываться какой-то свой внутренний потенциал, который стал немного нашептывать ей подсказки в выборе своего пути. Секс в этом плане выступил для нее как конечная сцена семейной жизни, в которой она ожидала последней развязки своим сомнениям, но, увы, и тут тоже не нашла для себя ничего определенного. Последние несбывшиеся надежды подарили ей первую, смутную ясность, что надо искать опору не в ком-то, не в чем-то, но, быть может, надо взглянуть в себя, в свои ощущения и желания. Она впервые пошла на эксперименты с собой, и это было неуверенно, смутно, но этого оказалось достаточно, чтобы приобрести первый, глубоко личный опыт. Она впервые, быть может, приняла какой-то свой внутренний авторитет. Это не давало совершенно никаких ответов на все ее вопросы, но она стала по крайней мере принимать текущие проблемы более спокойно. Жизнь продолжалась: у нее был замечательный муж, подрастал сынишка, строился дом.
Если ее семейная история имела оттенок сомнений, какой-то непонятной тоски, едва заметной ей самой, но не мне, то рассказ о ее работе был в разы радостнее. Нет, она не стала эмоциональнее, но ее глаза начали улыбаться больше, речь стала не такой монотонной, не было таких задумчивых пауз. Работа ее была тоже далеко не самой интересной; что-то связанное с логистикой фармацевтических препаратов. И она ее себе не выбирала. Просто снова жизнь стала шептать, что надо работать, «зарабатывать», так как дом, семья… И она устроилась водителем развозить лекарства. Ее неожиданно затянуло, дело дошло и до междугородних командировок. Она сказала, как ей нравится вождение. Это было ее любимым занятием. Ей нравилось совмещать его с возможностью встречаться с людьми, решать какие-то логистические вопросы. Было сложно представить эту милую девушку, которая так томится в вопросах семейной жизни, в ситуациях, где надо проявлять качества очень самодостаточного человека, вроде самостоятельности, ответственности, уверенности, жизнелюбия и позитива. Но, как ни странно, она себя хорошо находила во всем этом. Я же это объясняла тем, что для нее это был своего рода шанс на время вырваться из своей мутной семейственности в мир четких позиций, в мир, где от тебя ничего не ждут, кроме хорошо сделанной работы. Пусть это все не обещало райских кущ, но здесь, по крайней мере, все было понятно.
Забавно, уже прошел не один час нашего общения, а я не могла ее представить ни женой, ни матерью. От нее не пахло семьей. Никак. Хотя в своих размышлениях она была сама семья. Все мысли — о ней. «Все мысли — о ней, а тело — на любимой работе», — подумалось мне. И вообще, она выглядела как невинная девушка, и то, что у нее есть муж и ребенок, почему-то вызывало у меня больше искреннего удивления. Это было очень странное чувство, очень глубокое. Я не верила в то, что с ней происходит в реальной жизни, что передо мной сидит уже зрелая женщина, которая по опыту даст мне фору в сто очков вперед. Она по-прежнему умудрялась оставаться в каком-то девичьем неведении. Как будто она проживает какую-то другую жизнь, и она как будто смутно догадывается об этом, но не может никак понять, осознать и высказать. Как будто ее заколдовали, как будто она, словно Белоснежка, лежит в хрустальном гробу и ждет своего поцелуя. Как будто ей не сказали, что это все сказки, и можно встать из этого глупого ящика и пойти заняться чем-то другим, более полезным и конструктивным.
Как будто, как будто, как будто….
Вот такие у меня были ощущения от ее рассказа. Но я была счастлива от того, что она мне так нравилась, эта девушка. Я искренне уважала ее, просто так, и я не хотела ей ничего говорить. Внутренне я поддерживала любой ее выбор, даже самый неправильный, ведь в любом случае она оставалась собой, настоящей и не изменяла себе. Мне искренне хотелось ей счастья, но такого, чисто ее, которого она достойна. Конечно, можно было бы ей жестко сказать, что если она столько времени не чувствует с мужем прилив сил, не чувствует себя женщиной, по-настоящему реализованной и счастливой, то, может, стоит задуматься, стоит ли это терпеть? Я не могла так сказать. Это чистая демагогия. Тем более я видела, что она искренне старается его полюбить, она очень хочет его полюбить, или хотя бы понять, от чего все происходит так, как происходит. Меня восхитила ее погруженность в собственную жизнь, понравилось, что она не плюет на нее, на тех, кто рядом, не отделывается простым решением, вроде поиска любовника на стороне.
А еще меня не отпускало ощущение, что мы с ней — как те перевернутые дамочки на игральной карте: диаметрально противоположны. Мы как будто одинаковые по содержанию, но по значению разные. К примеру, в то время как она проявляла глубокую озабоченность в вопросах семейственности, я делала то же самое, но только в вопросе личной реализации. Бегала и тыркалась по разным работам, получала странный опыт производственных отношений и постоянно ломала себе голову, что же, собственно, со мной не так, почему у меня не складываются рабочие и продуктивные отношения? Как и Анжелика, я не хотела бросать свое дело, не хотела легкого пути, и стремилась выпить свою чашу мытарств до дна, чтобы убедиться хотя бы, есть ли ответ на дне. И в то же время, как тема карьера для моей соседки, тема семьи для меня определялась неявно. Все эти чисто женские «выйти замуж», «найти мужика», «родить ребенка» для меня всегда определяли какую-то странную область человеческих взаимоотношений, вокруг которой ведется много пустой возни, и я искренне никогда не понимала этого, так как внутри себя не чувствовала тотальную, абсолютную важность всего этого, не чувствовала свою связь с этим. И от того я всегда испытывала относительную свободу в этих вопросах. И, опять же, как и Анжелика, я имела успех больший именно в том, к чему как будто бы не особо стремилась; мои семейные взаимоотношения обладали куда большей стабильностью, и насыщали меня дополнительной уверенностью и поддержкой, которую я кидала на освоение того, что в руки мне так не давалось.
Выходило так, что мы обе, одинаково, проживали свои мечты в режиме турбулентности, и обе не желали просто так сдаваться. Ни я в своей карьере, ни Анжелика в семейной жизни, не решались открыто признавать свое поражение. Я видела четко, что таким женщинам, как она, не хватает щепотки «моего», дабы немного усмирить свои сомнения в том, действительно ли так важно проживать образцовую с точки зрения социума жизнь. И, вполне вероятно, что мне как раз не доставало немного той самой обычной женской озабоченности целостностью своей личной жизни, какой обладала моя соседка.
Как так получилось: встретить человека тебе противоположного, и, одновременно, такого же, как ты сам?
Сама эта загадка меня очень вдохновляла. Мне не хотелось расставаться с новым другом; мы могли так лежать вечность, наверное. Хотя, по сути, что она могла мне дать, а я — ей? Но мы как будто друг в друге нашли спокойствие. Пусть на время, но возникло какое-то умиротворение, связка настоящей поддержки и дружбы. Без лишних слов, без напутствий, без умных советов. Я, кажется, что-то пыталась ей говорить, больше подбадривающее, чтобы она уж совсем не тонула в своей неуверенности. Думаю, она ценила это; она стряхивала груз сомнений яркой, чуть застенчивой улыбкой, и это означало, что ей стало чуточку легче от того, что ее кто-то выслушал и понял.
Была уже вторая половина дня. Трудно было поверить в то, что меня, уставшую и разбитую, продержал на одном дыхании, не шибко интересным рассказом о себе, совершенно посторонний человек. А между тем я сама удивлялась, как режим простого наблюдения медленно перешел в чувство глубокой сопричастности к судьбе Анжелики. Как-то плавно, незаметно, я будто слилась с ней, поддалась ее потоку, и остальное было совсем не важно. Я уж было забыла о своих глупых желаниях, загаданных в начале полета, забыла и про свои намерения попробовать на практике схемы Дизайна человека; — все это отошло на второй план. В то же время, я не могла не признать, что как-то само так получилось, что я смогла проявить ту самую свою проекторскую чувствительность, о которой говорилось в теории ДЧ, почувствовала тотальную сдачу «другого» мне, почувствовала эту глубокую обоюдную связь, похожую на невидимое объятие, почувствовала, что это не требует никаких жертв со стороны обеих сторон, и нет за этим ничего тяжелого и неестественного. Я также поняла, что с этим не надо ничего делать, даже если это кажется чем-то прекрасным и замечательным, и хочется сохранить навсегда. Моя сущность касается каких-то глубинных вещей, и я сама пребывала в некой растерянности от того, что чуть ли не впервые смогла это осознать. И Дизайн человека в тот момент выступил лишь некой подсказкой, которую мне кто-то шепнул. Как же это объяснить? Может, мне просто повезло, что я встретилась с этой системой, и она всего лишь на всего указывает на какие-то важные вещи, которые мы, люди, упускаем из виду в нашем нетерпеливом стремлении жить. Но, по сути, это остается ничем, кроме очередной схемы, пусть и красивой, богатой, и, возможно, наиболее точной из всех на сегодняшний день. Важным же лично для меня остается одно; истиной для меня конкретно являются несколько иные вещи в виде моих ощущений, более сложных, более откровенных, более загадочных, непонятных, прекрасных в какой-то мере, и позволяющие мне видеть мир пусть и не совсем правильно, но однозначно так, чтобы вдохновить этим других. И день с Анжеликой оказался, по сути, одним из первых моих опытов, в котором я не просто наблюдала, но ощущала всем телом и умом некую гармонию момента с другим человеком. И мне впервые, наверное, пришла догадка, что, собственно, ничего мне не надо проверять, никакие схемы и теории, мне просто надо доверять своим ощущениям и доверяться всему остальному. И жизнь сама развернется передо мной.
Ситуация не позволяла застаиваться свежим впечатлениям. Не было времени все это консервировать и сохранять в себе, пора было готовиться к выезду в аэропорт. Сейчас, вспоминая те события, мне кажется, что я оказалась в гостинице только лишь затем, чтобы познакомиться с Анжеликой. Только она осталась ярким цельным образом в моей памяти, но большего я совершенно не помню; ни интерьеров, ни впечатления от места, ни организационных моментов. Да что там; я едва помню, как мы после разговоров решили пойти в местное кафе и подкрепиться. Мутная дыра в памяти. Кажется, мы остались разочарованными.
Мы уже стояли с ней на улице, со своими чемоданами и ждали, когда подъедет наш микроавтобус. Стали подходить другие пассажиры. Вот и Геолог с дочкой. Снова играют. На этот раз трудно было сохранять молчание; мы слишком часто виделись, чтобы продолжать не замечать друг друга. Геолог осмелился впустить меня в свой маленький семейный кружок, завязав легкий диалог ни о чем, чисто из вежливости. Я ответила что-то вроде того, какая у него самостоятельная смышленая девочка. Геолог удовлетворенно потянул в сторону уголок своего рта и, продолжая умиротворенно следить за дочерью, ответил: «Да…Она еще не то умеет. Да, Кать?» Выяснилось, что Катя с отцом уже ходит в настоящие походы, он учит ее разным премудростям туристической жизни, и сейчас они едут в Красноярск кататься на горных лыжах. Я подумала, какая мудрая у него жена, что не боится за ребенка и так спокойно отдает дочку на попечение папе-экстремалу. «Только бы мама нас почаще отпускала… Да, Кать?». Что ж, видимо, мама все-таки пытается контролировать ситуацию.
А вот и машина подъехала. Все спокойно уселись, разложили багаж. Заминка — придется ждать. Я и Анжелика уже наболтались достаточно, мы обе погрузились каждая в свои раздумья. Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что что-то передо мной, на сиденье напротив, потихоньку захватывает все мое внимание. Что-то? Скорее, кто-то… Или все-таки что-то? Это было определенно человеческое существо с признаками женского пола. Как интересно! Редко встретишь такой роскошный экземпляр абсурда. Надо воспользоваться моментом и вдоволь налюбоваться им! Ну-ка, посмотрим…
Итак, напротив сидело… да, определенно это было существо женского пола, и оно было молодым. До недавнего времени, очевидно, оно являлось симпатичной молоденькой девушкой, с тонкими монголоидными чертами лица. Но, кажется, эта юная особа не шибко была довольна своими природными данными, и от того отправилась к злому волшебнику, в лице пластического хирурга, который превратил ее в куклообразное нечто. На круглом лице, странного желто-коричневого оттенка загара, выделялись огромные, нереальные, неестественные скулы, к тому же подчеркнутые коричневыми полосами румян на всю щеку. Раскосые глаза с накладными ресницами все время смотрели куда-то вниз, от того нельзя было понять выражение лица; то ли человек спит, то ли задумался, то ли застенчиво боится взглянуть на других пассажиров, или же оно просто надменно, и не спешит касаться своим взглядом всего того, что ее сейчас окружает. А, может быть, существо просто-напросто смотрело на свои собственные губы? Они так сильно выпирали припухлой розовой баранкой, что при желании на них можно было смотреть сверху. Забавно, подумала я; одно дело видеть всех этих силиконовых фриков по телеку, а другое — в реальности, перед собой, на пассажирском сидении простого микроавтобуса. Я беззастенчиво разглядывала ее внешность как арт-объект в музее и размышляла: это что надо иметь в голове, чтобы сделать с собой такое? Удивительное рядом. Это было даже в какой-то мере прекрасно. Вот, взять, к примеру, скулы. Азиатские скулы — это как настоящие сопки в степи; величественно возвышаются на плоском лице. И что делает это существо? Ему, видимо, показалось мало своей генетической принадлежности к самой скуластой расе, и оно делает скулы еще больше. Зачем? Ну, мода такая — «делать скулы». Или вот — губы. Природа делает их маленькими, небольшими, в подпевку раскосым штрихам узких азиатских глаз. Нет же, и их надо непременно «накачать»! Потому что опят же — мода. Что я, хуже всех? Денег у меня, что ли, нет? И вот крошечные губки не стали больше, но их как будто бы разбарабанило от укуса пчелы, и это все стало походить на больной нарост, с плохо прокрашенным слоем помады, такой противно-розовой, перламутровой, точь-в-точь какая была в начале девяностых. Эх, бедолага, что же ты из себя сделала? Легко ли ей жить с таким мозгом? И ведь какое настойчивое желание сделать свою внешность более европейской! Брови нарисовала густой лентой, цвета какао, но зато сами они выщипаны в нить. Линзы одела светло-зеленые, от того глаза из азиатских щелочек простреливают неприятной и неестественной зоркостью. Может, от этого она и прячет свой взор, дабы не пугать пассажиров? Девушка явно чувствовала себя не в своей тарелке, и с каждой минутой проявляла больше нервозности. Видно было, что она едва терпела присутствие случайных людей вокруг, таких серых и обыденных, и мечтала лишь о том, чтобы, наконец, все это закончилось, и она смогла бы расслабиться в салоне самолета, несущего ее в далекие, неведомые простым смертным края, в свой рай, в окружение богатых, счастливых и успешных людей.
Это существо старалось выглядеть по-девичьи беззащитно, но, коснись его ненароком, оно непременно бы запыхтело. Не место ей здесь, гламурной королевишне, в грязной маршрутке. Она так страдает, бедная, едва может поднять на все это убожество вокруг свои прекрасные азиатские очи. Шубка из черной норочки на ней легонькая, коротенькая. Узкие тугие ляжки не по-зимнему упакованы в черную капроновую сетку чулок. Лаковые черные ботфорты, на стрип-подошве. Мама… Да ее ж надо на руках носить! Она же, бедная, ноги переломает в такую погоду. Да, действительно, надо сильно себя не щадить, чтобы самостоятельно поддерживать в себе такой имидж. По всем законам земной физики, рядом с ней должен находиться ее личный паж, помощник.
Я медленно перевела взгляд на того, кто был рядом с ней. Неожиданно и в то же время очень предсказуемо; это был потрепанный жизнью кавказец средних лет, тот самый, из криминальных анекдотов девяностых. В старомодной коричневой дубленке, как будто бы на два размера больше, в старомодной рубашке из синтетического атласа, переливающейся пошлым назойливым блеском. Пуговицы были расстегнуты до кучерявой, уже с проседью, груди. Конечно же, золотая цепь. И перстни на руках. Шапка тоже была старомодной — эдакая квадратная, высокая меховая крепость на голове. Кавказец сидел со скучающе-недовольным видом, одной рукой ковырялся зубочисткой, а другой по- хозяйски придерживал свою азиатскую нимфу за худую ляжку;– видимо, чтобы не сбежала. Сам же он неприлично развалился на двух сидениях, раскидав свои ноги в стороны и выставив вперед свое причинное место.
Я смотрела на этих двоих и размышляла. С одной стороны они оба, каждый в отдельности, выглядели омерзительно, и трудно было понять, чем же они друг друга привлекали чисто по-человечески, но стоило мне заткнуть в себе занудного моралиста, как все вставало на свои места, и становилось понятно, что их связывало. Существо питалась, конечно же, возможностями и деньгами кавказского дяденьки, который вкладывал их в ее внешние проявления экзальтированной молодости. Получалась эдакая своеобразная форма недвижимости, в которую инвестируется бабло, и которая имеет приятный дополнительный спецэффект в виде функции дарить сексуальное и эстетическое удовольствие. И в то же время я почему-то отчетливо видела ту грань, которой они отгораживались друг от друга, которая позволяла им оставаться в реальности и трезво оценивать свои роли. Бабенка отчетливо понимала, что встречается со старым развратником и козлом; так он был ей противен, что сидела она к нему почти спиной, лишь бы не видеть. Он, в свою очередь, тоже, видимо, не скрывал от себя, что рядом с ним всего лишь на всего набитая и меркантильная дура. Кажется, эти двое нашли друг друга.
Из-под свободного норкового капюшона девушки выходили по бокам упругие длинные кисти наращенных волос, окрашенные в самый попсовый блонд. Красавица периодически, с некоторой усталой грацией, поднимала руку с длиннющими акриловыми ногтями, — розовыми, с перламутром, со стразами, все как положено, — и потом двумя пальцами, очень осторожно, чтобы не зацепиться своими шедевральным маникюром, подцепляла выбившиеся пряди волос. Было не совсем понятно, то ли она хочет их убрать, чтобы не лезли на глаза, либо, наоборот, хочет вытащить их, чтобы спрятать за ними свое лицо. Я все ждала, когда же, наконец, ее ногти с треском разлетятся по всему салону от такого давления; — так осторожно она проводила свой нелепый ритуал. Более того, сей акт сопровождался еще более странным маневром; она чуть-чуть приоткрывала рот и бесшумно причмокивала им раз или два, или же коротко вытягивала мышцы губ вперед, слегка округляя их. Я почти впала в эйфорию от своего наблюдательства, так это было волшебно бессмысленно и прекрасно. Мой мозг кипел. Я не могла ее понять. Я весело кричала самой себе: зачем? зачем она это делает? Ладно, хрен с ними, с ногтями, там более менее понятно, но губы?! Зачем причмокивать? Может, таким образом она периодически проверяет, на месте ли они, не отпали ли, или чего? Была во всем этом какая-то игра в наивность, в инфантилизм. Такой имидж, знаете ли, выбранная роль. Типа, слишком я молода еще, чтобы иметь нормальные привычки зрелого индивидуума. Все это меня неожиданно увлекло, мне захотелось снова попытаться почувствовать, какая она. Что надо иметь внутри, чтобы отдать себя в жертву таким метаморфозам?Я напряглась немного, позволила ее образу пройти через меня. Странно, но во всех этих смешных телодвижениях я не увидела ничего нелогичного; это было с одной стороны и естественно для нее, и нет. Нет — потому что это шло не от нее самой, не от потребностей ее живого, настоящего тела. Но она крепко закрепила в себе программу имиджа, и не следовать ей теперь было для нее сложнее, чем оставаться собой. Она очутилась в такой среде, где от нее требовалось исполнение определённой роли; быть беспомощной куколкой, без души и ума, озабоченной только своей внешней презентацией. Только ее нервный, злой взгляд говорил о том, что все это ее порядком достает; в кулуарных уголках она еще может себя чувствовать комфортно в своей позиции, но в реалиях простой жизни, в этой грязной вонючей железяке — нет уж, извольте… Да и еще, что я почувствовала: не было в ней ни грамма, ни молекулы размышлений или попыток какой-то осознанности. Это был эталон чистой глупости, идеальный идиотизм, какая-то форма самоубийства в самом себе. Все, что ее беспокоило, это дурацкие пряди, все время лезущие на глаза, сохранность маникюра и пребывание в нехорошем месте среди ужасных людей.
Надо же, сколько человеческих типов мне повстречалось всего за один полет… Ведь это все — люди. Представители одного биологического вида… Но, кажется, будто все они прилетели сюда из разных галактик, и были по-своему прекрасны. Меня окончательно вклинило в какую-то радостную волну. Чувство гармонии посетило меня. А что Анжелика, кстати?
– Куку. Ты как? — повернулась к ней.
Анжелика жевала орешки из пакетика, витая в своих облаках. На моем вопросе она очнулась, открыто улыбнулась:
– А, все нормально, хорошо.
На том и поехали.
***
На этот раз мы были достаточно бодры, чтобы быть готовыми к неожиданностям любого рода. Мы, как две боевые подруги, с сумками наперевес, решительно шагнули за ворота терминала. Нас встретила все та же суматоха. Было очень много людей, стоял тот же гул и эхо голосов. Многие рейсы по-прежнему откладывались на неопределённый срок, и людям приходилось терпеливо ждать новых известий.
Но атмосфера явно изменилась. Сильно. Не было той нервной, хаотической биомассы, что встречала меня по прилету из Архангельска. Площадь терминала была равномерно усеяна цветными точками людей; все они спокойно сидели в зонах ожидания на креслах, читали свои планшеты и смартфоны, разговаривали друг с другом. Мамочки успели уже сбиться в коалиции, щебетали о своем, приглядывали за целым детским садом детей. Кафе и рестораны были полны посетителями. В магазинах толкались покупатели: рассматривали, выбирали в дорогу сувениры. И везде — люди, люди, люди…. Уже спокойные, не тревожные, расслабленные. Смирившиеся. Ничему уже не удивляющиеся. Просто ожидающие. Даже звуковой гул под куполом был теперь равномерным, приглушенным, как поток порожистой речки. Вода перекатывается через гальку, успокаивает…
Внуково теперь был похож на маленький город, на место, где временно надо было найти свое пристанище, свою роль. И люди находили. Ненадолго они вынуждены были оставить тревогу, довериться времени и обстоятельствам. В награду они получали возможность немного отдохнуть, побыть с собой наедине, или с близкими, или раствориться в коллективном.
Все это было чудесно, конечно, но нам самим надо было определиться с ближайшим будущим. Наши рейсы отложили как минимум на два часа. Для начала мы решили приземлиться где-нибудь. Но это оказалось не так просто; почти все места были заняты. Мы медленно шатались по рядам в поисках свободного кресла. Обходя, кажется, уже третий ряд, я осознала, что меня что-то напрягает во всей этой ситуации, а что конкретно — не могла понять. Снова делаю усилие, чтобы внутренне поймать причину. Боже мой, это же очевидно! Удручало то, что я отчего-то не могу ни с кем словить связь, чтобы просто спросить о возможности присесть рядом. Почти всех пассажиров затянуло в маленькие светящиеся экраны смарфонов и планшетов, их умы и тела присутствовали не здесь, но в каких-то других параллельных мирах. Никто не реагировал на движение вокруг, все умиротворенно улыбались чему-то, водили пальцами по своим гаджетам. Я охватила взглядом план подальше, потом посмотрела на задние, последние ряды; и везде, везде-везде, в каждом ряду, мелькали крохотные прямоугольные огоньки. Вот тут мне стало немного не по себе, так как впервые ощутила, что вся эта умиротворенность вокруг — искусственная. Стало ясно, что напряжение в атмосфере отсутствует не потому, что люди плюнули на все и действительно расслабились — наивная дура! — а потому, что все разом приняли дозу ментального наркотика в виде роликов на ютъюбе, игр и бесконечного флуда в интернет-сообщениях. Все это позволяло им пребывать виртуально в иных ситуациях, куда более интересных, чем скучное ожидание рейса. Я вдруг ощутила настоящий коллективный инфантилизм и беззащитность. Никто ничего не видит, не присутствует и не живет как будто, так как картинки виртуального мира высасывают сознание из реальности.
Пришла мысль, что подобная ситуация — это вообще испытание для Проекторов. Человек не вовлечен в настоящее, как же, как же корректно с ним начать взаимодействовать? Он тупо меня не видит, даже не реагирует на мое назойливое внимание. Это несправедливо. Во мне появилось что-то вроде желания отомстить. Ведь это неестественно, неправильно — уходить от жизни, от жизни! Что же, что же сделать такое?
– Анжелика, погоди. Хочешь прикол? — я уже завелась.
– Что? Давай, — она остановилась, готовая к моим выкрутасам.
Мы остановились возле одного паренька интеллигентного вида, который чему-то лениво ухмылялся в свой телефон и вальяжно елозил по нему пальцем. Можно было запросто свистнуть у него чемодан, он бы и не заметил.
– Смотри, — шепнула я Анжелике.
Я очень медленно стала подходить к нему. Уже вошла в личную зону. Ноль внимания. Его ничего не смущало, он все так же отсутствовал в реальности. Какое-то мгновение я так и нависала над ним, терпеливо пялясь в его макушку. Анжелика начала уже тихо хихикать. Потом я очень аккуратно, как могла, выпустила из себя слова, прямо ему в лицо, от чего он слегка встрепенулся. Он увидел перед собой мое улыбчивое лицо: я само обаяние и женственность, смотрю на него как тот кот из «Шрека». Вижу, что он немного оправился; бояться нечего, это всего лишь симпатичная милая девушка.
– Молодой человек….– я, стерва, специально выдохнула из себя чарующий бархатистый тембр. — Рядом с вами свободно?
Он включился в ситуацию тут же, заграбастал к себе половину своих вещичек. «Пожалуйста, пожалуйста!»
Я не спешу садиться, и Анжелика тоже.
– Спасибо… Вот вы, такой симпатичный… Нам с подругой так хотелось с вами познакомиться! — продолжаю я свою игру. Ох, как же он при этих словах приободрился, заулыбался! Слюну от радости пустил. Ууу, ща я тебя… — Но, знаете, вы так долго не обращали на нас внимание….. Наверное, вам будет не интересно с нами. Извините, мы поищем другое место.
Ну и рожа у него была! Аххахахах!
– Пошли быстрее, — шепчу Анжелике, тяну ее за локоть. Она еле сдерживает смех.
Ну, пусть нам не везло с местами, зато немного повеселились. Решено было по очереди сторожить вещички, пока одна из нас развлекает себя в магазинах. Было неплохо. Будто по музею ходишь. Мне лично очень понравились наборы моделиста. Какие же там самолеты и корабли, с ума сойти! Вот же кому-то повезет, кто такое в подарок получит.
А рейсы наши все откладывали и откладывали. Вот, еще надо полтора часа торчать. И магазины уже все исследованы. Что б поделать? Между тем народа поубавилось; все-таки некоторые самолеты вылетали. Освободились места. Мы с Анжеликой решили разместиться в самом первом ряду кресел. Здесь открывался полный обзор на всю входную зону в терминал. Сидишь себе, нога на ногу, и смотришь, кто входит из всех пропускных ворот сразу. Будто зона старта, откуда скаковых лошадей выпускают. Только все идут невпопад, кто быстро, кто медленно. Все разные: высокие, короткие, строгие пижоны и разгильдяи, нервные и расслабленные. Пару раз прошлись баскетболисты: огромными шажищами, возвышаясь над толпой, неспешно обходя пассажиров. Все это было странно наблюдать, но по- своему интересно. Я могу так долго втыкать, а Анжелика? Она мне определенно давала какую-то энергичность хорошего свойства, и это было мне совсем не в тягость. Было чувство напарника, с которым можно легко молчать сколь угодно долго, или можно завести с ходу интересный разговор, а то и вовсе замутить какую-нибудь смешную авантюру. Я вспомнила недавнее наше общение. У меня моментально созрела новая дурацкая игра. Чего так просто сидеть, надо немного развлечься!
Итак, в потоке входящих людей было много мужчин…
– Смотри, Анжел, какой идет. Весь из себя, — киваю я на одного красавчика.
– Где?
– Да вон, в сером пальто. Ничо так.
– Ой, да нууу! — чисто по-южному протянула Анжелика, и тут же тихо засмеялась, — и чем он тебе понравился?
– Ну, он такой, стильный… Ладно, а вон, гляди, тоже идет мужик.
Анжелика смеется:
– Ой, Оля, и чего тебе какие-то странные нравятся?…
– Ну, давай тогда ты, покажи своего короля Внуково, — теперь уже я смеюсь.
– Ой, ты что! Ну тебя! — засмущалась вся, а сама хихикает при этом.
– Ну, ты чего, не любишь красивых мужиков искать?
– Оля, не могу, не смеши меня…
– Ну, давай, нам еще час торчать. Смотри сколько их! Все как на подбор! Давай, скажи, кто твой король Внуково?
Анжела на силу сжала губы, чтобы не улыбаться, и начала сосредоточенно вглядываться вдаль. Она искала своего короля Внуково.
– Ой, Оля, такие глупости делаем! — а сама уже ищет.
– Давай-давай, сосредоточься!
Теперь она всматривалась более спокойно, терпеливо, позволяя себе погружаться в обозреваемое. Она начала искать, и видно было, что это нечто новое для нее; так все несмело и неуверенно, будто до этого нельзя было.
– Ну, вон тот…. в серой шапке, с чемоданом бордовым.
– Это который в спортивной куртке?
– Ну, да…. Симпатичный мужчина.
–То есть вот так вот, да? То есть ты бы с ним познакомилась, да?
Анжелика снова смущенно заулыбалась, но на этот раз не отвела взгляда от выбранного субъекта. «Ну, да, он такой надежный…Интересный».
Мне ее кандидатура не показалась ни симпатичной, ни интересной. Это был такой типаж, который я называю шансонный: эдакие крепенькие мужички, не красавцы явно, но есть в них какой-то свой шарм: немногословность, сдержанность, внешняя непритязательность. Потом я осознала, что это с моей колокольни он далеко не красавец, но с ее, учитывая ее личную историю — очень даже. У Анжелики в выборе было одно преимущество; она вглядывалась не столько во внешность, сколько в некую едва заметную брутальность, характерную чисто русским мужчинам. Я же больше цеплялась взглядом за внешне эффектных мужчин, и я не озадачивалась поисками в них чего-то глубинного. Ведь я же просто развлекалась, радовала от скуки свой глаз. А Анжела? Как она приняла эту игру? Я, конечно, понимала, что это была с моей стороны чистой воды манипуляция ее сознанием… Я своей хитрой затеей, может быть, сейчас ломала ее восприятие, давала возможность сделать что-то такое, чего никогда не пришло бы ей в голову. Возможно, так не стоило делать, но, черт возьми, клянусь, что игра ей очень понравилась. Мы стали поочередно делиться своим выбором, доказывать, почему тот или иной достоин нашего почетного титула Короля Внуково, и нисколько не смущались весело критиковать выбор друг друга.
– Ой, да нууу! Смотри, какие у него ноги кривые! И чего тебе какие-то все странные нравятся?
– Ну, и хрен с ними, с ногами. Смотри зато, какой он умный, в очках! Одна оправа чего стоит! А твой-то, твой? Серенький такой, невзрачный.
– Зато в нем что-то есть….
Пока Анжела описывала еще одну кандидатуру, я плавала взглядом по всей входной зоне. Люди все заходили и заходили. Где-то в середине замаячило пятно. Идеальной круглости ярко-оранжевый большой шар, Я слушала Анжелу, а сама в фоновом режиме следила за ним. Шар приближался все ближе. Это был мужик с огромным животом, обтянутым оранжевой футболкой. Ему было очень некомфортно, пот струился по вискам. Он казался несчастным. Рядом семенила его крохотная супруга. Она озабоченно вглядывалась в своего мужа и все время как будто к нему липла, что-то шептала ему под руку, отчего ему, вероятно, становилось еще невыносимее. Он продолжал молча толчковыми движениями переть свои огромные телеса вперед.
«Вот он, Король Внуково, определенно», — только я и подумала про него.
– Ага, гляди! — засмеялась Анжела, — вот, тебе он точно нравится!
– Ну, он определенно харизматичен, — отшутилась я, а у самой вдруг в голове вспыхнула четкая картинка, как этот оранжевый майский жук сидит со мной рядом, в самолете, а я сижу рядом, все три часа полета, пытаюсь приспособиться к положению его потного, огромного и неповоротливого тела.
Я очень боюсь этих ярких картинок, знаю я их. «Ой, нет, только не это… Тьфу, ты, господи. Это почти невозможно; где гарантия, что он летит именно со мной?».
– А прикинь, если он с тобой рядом полетит? — Анжелика веселилась.
– Очень смешно….– а сама про себя: «Тьфу-тьфу!».
Игра наша плавно сошла на нет, мы нашли другую тему для разговора. Ожидание наше становилось более напряженным. Каждая уже была, что называется, на чемоданах. Мы не столько общались, сколько больше вслушивались в новые сообщения. Из-за общего гула мы едва понимали их текст, приходилось напрягать внимание и слух. Мы вынуждены были отлучаться к табло и искать на нем знакомые названия авиалиний. Молчание. Подвешенное состояние: либо мы что-то упускаем, либо про нас забыли, либо еще что-то… Но мы не волновались, потому что все делали правильно. Так нам казалось. И, да, я уже внутренне готовилась к прощанию, как и Анжелика, поэтому не было смысла заводить новые игры и разговоры. Мы просто шатались у огромного просмотрового окна и смотрели в снежную темноту. Уже не помню, кому пришла идея обменяться телефонами. Я обычно так не делаю; я точно знаю, что не буду звонить по межгороду чужому, по сути, человеку. Кажется, это предложила Анжела. Да, точно, это была ее идея. И, помню, это не вызвало у меня конфузного чувства, будто мне навязываются в друзья. Помню, как достала свою маленькую записную книжку, обернутую в шелк, с японскими веерами на обложке; туда я записываю обычно все самое-самое сокровенное. Правда, на мгновение у меня, все-таки, случилась заминка; стоит ли писать имя и телефон в своих «священных писаниях» чисто из вежливости? Мне стало немного стыдно за свою мелочность, и я приготовилась записывать. Она мне действительно понравилась, эта девушка, и я была согласна завязать с ней слабый узелок.
Потом мы уже просто стояли и подпирали лбами темно-синее холодное стекло. Молча пялились на пургу за окном. Мы устали от ожидания, устали ждать разрешения нашей встречи. Но мы ни в коем случае не устали друг от друга, я чувствовала это. Интересная штука, эта проекторская стратегия поведения, когда позволяешь человеку рядом просто быть, и не грузишь его своими проблемами или интересными рассказами из жизни. Вы смотрите на окружающее вместе. Меня нисколько не раздражало ее молчаливое присутствие. Мне было комфортно настолько, насколько это может быть с едва знакомым человеком. Даже не помню, о чем мы переговаривались. Просто ждали. Было хорошее чувство, будто появился новый друг. Будто знал его тысячу лет. И единственное, что немного раздражало — вот-вот надо будет прощаться: быстро, скомкано, впопыхах.
Получилось легко. Неожиданно мой рейс пригласили на посадку. Суматоха не позволяла растягивать прощание; просто радостно обнялись и меня сразу увлекло за остальными пассажирами. У выхода я еще раз повернулась и помахала рукой.
Когда уже я садилась в автобус, я подняла голову посмотреть, наблюдает ли за мной из просмотрового окна Анжелика. Она смотрела, да. Но она уже была озабочена чем-то своим. Конечно, даже при желании она бы меня не разглядела; это с ночной улицы легко все видеть в ярких светящихся окнах, а не наоборот. Я даже успокоилась, что она меня не видела. Зачем? Лишние ненужные чувства.
Теперь у меня начинается новая ситуация. Я снова одна. Снова салон самолета. Новые пассажиры. И вообще, осталось всего три часа — и я уже дома! Как будто ничего и не было до того.
Я все это уже переживала. Я уже не удивляюсь, позволяю себе полностью раствориться в этом дежавю. Я не вгрызаюсь своим любопытством в будущее; что там может меня ждать неожиданного? К тому же я устала. Очень. Последних событий оказалось достаточно. Я хочу домой.
Снова осознаю, что при всей своей внутренней отрешенности, я все еще сохраняю тонус. Я продолжала быть активной в своем внимании, пусть оно было и рассеяно. Сутки, а то и больше, назад, я была такой же, как и мои нынешние пассажиры: жадной до следующей декорации в ситуации, нетерпеливой и выжидающей. Я чувствовала, как в салоне снова проснулась коллективная алчность до того, чтобы непременно вернуться к своим проблемам и беспокойствам. Все суетливо елозили на своих местах, нервно пристегивали ремни, рылись в вещах, толкались в проходах, все время что-то просили друг у друга и извинялись при этом, а сами думали только о том, когда же это все кончится, наконец.
Вроде бы, все места уже заняты. Оставался свободным только моя ряд; я и еще один человек сидели на разных его сторонах у иллюминаторов. Вдруг из входной зоны выплыл огромный оранжевый живот — Король Внуково собственной персоной! «Ну, конечно, стоило ли сомневаться…» — саркастически сказала я про себя. Даже не знаю, вызвало ли это у меня удивление, уж больно много странностей со мной происходило за последние сутки. Единственное, что я повторяла про себя: «Только не ко мне. Только не ко мне!»
Он сел со своей супругой не ко мне, да. В тот же ряд, но на другую сторону. Я незаметно наблюдала эту грустную комедию положений напротив. Жалостливая супруга хлопотала вокруг него, предлагая сесть у прохода, и оранжевый послушался, кое-как втиснувшись в кресло и уперев свое чрево во все стороны. Он просто-напросто застрял между своим и передним креслом; казалось, что его голова как будто провалилась в грудь, и оттуда, сверху, уже издавалось сопение и пыхтение. Он даже не говорил. Он страдал.
А между тем возле меня пустовали целых два сидения. И никто их не собирался занимать.
То есть все — все! — места в самолете были заняты, а мои — нет. Я была обладательницей целого ряда! Могла всем на зависть лечь и спокойно спать. Невероятная удача.
Была ли у меня на самом деле радость, когда рядом сидел человек страдающий? Это была чистая радость ума. А на самом деле ее не было. Было нечто вроде чувства досады за свою гиперчувствительность, за свое уникальное качество видеть не только глазами, но и нутром. Наступил момент, когда я четко осознала, что вот он, один из сакральных моментов, о котором я читала в ДЧ — время задать вопрос. Да, это было сильно, и — некомфортно. Потому что его невозможно не задать, пусть даже и про себя. Этот вопрос буквально материализуется, его остается только вытолкнуть из глотки. Это все уже сидит на языке, вот-вот соскочет, иного выхода нет, а между тем — не факт, что это идет от души. За вопросом последует ответ, и, как правило, я знала какой, и я не хотела его, так как это вынудит меня прилагать усилия, нести ответственность.
Но страдания толстяка были очень заразными. Я все чувствовала. Чувствовала, как он существует сейчас в режиме, когда вся его телесная система алармирует. Он молчал только потому, что все свои ресурсы он вкладывал в контроль над собственным самочувствием. Контактировать с людьми означало для него терять энергию. Это делала за него испуганная жена. Он не ждал помощи, он всецело был погружен в свое физическое недомогание.
Что ж, выход тут был простой и иного быть не могло. Все снова заворачивалось вокруг меня. Настоящий вызов. Я дала себе небольшую отсрочку, просто потому, чтобы еще чуть-чуть насладиться своим свободным пространством. Выглядела стюардессу спросить, свободны ли возле меня кресла. Конечно же, она сказала да, кто бы сомневался. Я чуть притихла, чтобы решиться. Все. Дальше комфорта не будет, Оля.
Я подползла к проходу и неуверенно и кисло, спросила:
– Хотите сесть возле меня? Тут два свободных кресла…
Толстяк, кажется, не услышал вопроса, но среагировал на звук. Будто кошка мяукнула возле него. Он кое-как повернул шею, уставившись на меня. Я отвлекла его от борьбы с собственным телом, но он пока не понял, для чего я это сделала.
– Тут два кресла свободных. Хотите пересесть?
Он понял, и его реакция была смущение. Он начал вежливо бормотать, мол, нет-нет, все нормально… Странно, при его страданиях я не ожидала от него такой деликатности. Но неожиданно позади него стали мелькать крошечные руки его жены: «Да! Да! Девушка! Да, можно он сядет?». Видимо, эта маленькая женщина имела сильное и хорошее влияние на своего мужа; она лучше понимала, что надо делать. Стала чуть ли не щипать и хлопать его ладонью по пузу, лишь бы растормошить его, спасти, наконец.
Он пересел, заняв при этом полтора кресла. Ух ты, возле меня остался приличный кусок воздуха! От моего нового соседа исходило чувство невероятного освобождения, чуть ли не счастья. Он от блаженства прикрывал глаза, облегченно охал и стонал. Жена при этом не могла от него отлипнуть; уселась напротив через ряд и все спрашивала, нормально ли ему. Когда он уже успокоился телом, он снова в пол-оборота повернул шею в мою сторону и с искренней благодарностью изрек пересушенным голосом: «Спасибо вам большое…».
Все встало на свои места. Все сбылось. Я летела домой с Королем Внуково. Вероятно, я для него была сейчас настоящей Дамой сердца, в том смысле, что, если бы не я, его сердце бы едва ли выдерживало такую нагрузку и неудобство.
Что еще? Я размышляла, уткнувшись в иллюминатор. Все тот же снег. Он и не думает заканчиваться. Почему так долго ждем? Все мое существо теперь пребывало в тупом, совершенно бессмысленном выжидании одного единственного момента — отрыва от земли.
«Уважаемые пассажиры! Вылет рейса задерживается на час. Приносим вам свои извинения».
Недовольный гул по салону. У меня — глухая досада.
Какая-то ловушка получается, ей-богу!
Снова откуда-то хлынула яркая волна. Мне как будто бы стало душно. Нет, мне не было жарко, и воздуха мне хватало, но случилось что-то такое, словно я на все смотрю откуда-то сверху, и вижу, как мое женское молоденькое тельце сейчас зажато в ситуацию, и не имеет возможности выйти. Я никогда не испытывала клаустрофобии, но в этот момент замкнутое продолговатое пространство самолета показалось мне чем-то вроде ящика, в который кто-то любопытный и злой посадил испуганную зверюшку. Мне захотелось вырваться немедленно, хотя бы вдохнуть холодного зимнего воздуха, чтобы убедиться, что я продолжаюсь.
Потом это все переросло в более пространственное. Коробка фюзеляжа доросла до целого аэропорта, потом до еще чего-то большего, пока я с ужасом не увидела границы этой ловушки — временные и пространственные рамки моей собственной жизни Не вырваться, не скрыться!
Жди. Жди. Жди.
Жди попутчика. Жди разрешения на посадку. Жди вылета.
Жди. Жди. Жди.
Нет возможности свободного передвижения. Потому что его нет. Так все устроено, что тебя ведут, направляют по определенной системе, по определенному маршруту, согласно определенному протоколу, правилу, программе.
Потом это все и вовсе перешло в тупую тоску. Настоящую. Глубокую. Мне вдруг почудилось, что моя жизнь тоже вот так может пройти интересно, весело, но пройти. А к концу выйдет так, что я, как сейчас в этот момент, в этом самолете, буду ждать только одного; нечто такого, что позволит мне вырваться из этой жесткой системы координат. И это будет таким же глухим бесконечным ожиданием.
«Господи, вот почему старики к концу жизни так сильно ждут смерти…». Снова картинка. Нет-нет, я так не хочу! Не хочу я так. Не хочу…
Не хочу все пройти, понять, увидеть и прочувствовать все картинки мира, собрать в душу все счастья и радости на свете, все пережить, дождаться, когда все встанет на свои места и все сбудется…
…. а потом просто вглядываться вдаль и ждать конца.
Потому что нет причины проходить все заново. Все уже пережито, понято и оставлено.
Самый важный вызов: ждать завершения.
Нам велели пристегнуть ремни. Какое счастье, Господи…
2016