“Улисс”

Часть четвертая

Наш рейс пригласили к посадке. Все двинулись к выходу. Чтобы не толкаться, я решила выйти сразу же за толпой; так я смогу за всеми наблюдать, и Красный тоже будет у меня на виду. Я же буду оставаться незаметной.

Автобус. Все рассеялись по салону. Красный прошел в противоположный конец. Шансы на взаимодействие с ним уменьшаются.

Трап. Красный один из тех, кто входит в самолет первым . Я плетусь в хвосте, замыкаю толпу.

Салон самолета. Нахожу свое место. Впереди, в проходе, появляется мой «знакомый». Оказывается, он сидит далеко позади меня. Можно сказать, шансов на контакт почти нет.

Плюхаюсь устало в кресло. Начинаю сердиться на себя за свои дурацкие игрища. Ну, на кой он тебе сдался? Ясно же, что это вообще ни о чем и никак. Это просто чувак в красном, он тебе даже не интересен. Я решила, что это все «психология»: дабы отвлечься от хмурых мыслей, я придумала себе вот такую забаву. Плюс его куртка. Объективно, она была очень яркой, и не мудрено, что он привлекал к себе внимание, особенно на фоне зимней серой толпы.

Пока я размышляла, на соседнее место, через проход, прошел мужчина в вельветовом пальто цвета темного шоколада, замотанный в элегантную петлю из серо-голубого шарфа. Типичный-столичный, который с провинциальными попутчиками предпочитает многозначительно молчать. Интересно, ему реально нравится носить так шарф, или он это делает для того, чтобы оставаться «своим» в обществе таких же пижонистых деловаров? Человек был похож чем-то на Оскара Уальда: густые темные волосы на пробор, серые большие глаза, длинное продолговатое лицо. Я люблю такой типаж, он выглядит интересно. Только вот взгляд у дядечки был совсем не оскароуальдовский. Нервничал он, как будто хотел спрятаться от всех, так его все достали. И отчего у этих столичных командировочных вечно такой испуганный взгляд, как будто они ждут, что их вот-вот начнут пинать всем эконом-классом?… Слишком холеный какой-то; мне не нравилось, что мне это нравилось.

Все это было так скучно… Мне стало досадно за себя. Моя привычка рассматривать людей — всего лишь на всего попытка прицепиться ну хоть к чему-нибудь интересному. Всего труднее мне было, оставаясь в своей незаметности, проявлять равнодушие и беспристрастность к происходящему вокруг. Это было тоже своего рода инициирование; я клянчила для себя зрелищ.

Повеселились — и хватит. Надо принимать жестокую реальность. Никто мне ничего не обещал, это все мое воображение. Скорее всего, это будет просто полет домой с транзитной пересадкой во Внуково. Так что, заткнитесь там, в моей голове, постарайтесь уснуть. Всего час полета, час на парковку и переход в аэропорт, туда-сюда…, часа на переход на другой рейс до Новосибирска. Итого: три часа на общий переход с трапа на трап. Надо будет делать все предельно просто и быстро.

Пассажиры утихли. Свет в салоне потушили. Оставалось только закрыть глаза и попытаться уснуть.

Через некоторое время — как назло, в самый сладкий момент моей дремоты — включили свет. Это означало, что скоро начнется снижение. В динамиках зашуршала связь; сейчас милый голос стюардессы не спеша продекламирует, какова же температура за бортом нашего рейса. Но вместо этого послышался уверенный мужской голос. Судя по всему, это был сам капитан самолета:

– Ууу…ва-ЖА!- емые дамы и господа!….Говорит капитан воздушного судна (тут он назвал свое имя). Спешим вам сообщить, что из-за неблагоприятных погодных условий, аэропорт Внуково не дает посадки….

Тут поднялся недовольный тихий вой пассажиров. Как будто бы заранее предугадывая такую реакцию, капитан продолжил:

– Сейчас попробуем полетать, насколько нас хватит, может быть, погода проясниться. Если нет, то придется совершать посадку в Нижнем.

Капитан был, видимо, человек юморной; слышно было в его интонациях, как он посмеивается над ситуацией, и он этого не скрывал. Может быть, он хотел продемонстрировать ту легкость, с которой следует относиться к новым неудобным условиям, но эффект случился обратный: гул пассажиров стихал медленно и, наконец, перешел в угрюмое молчание. Я тоже задумалась; это все было не по плану. Пока он там будет круги наматывать, время уйдет, и я опоздаю на свой новосибирский рейс. Между тем, ничего определенного тоже не случилось. Всем оставалось ждать нового сообщения.

Волнения улеглись, но через какое-то время снова послышался шорох. Это был наш веселый капитан:

– Уууу….ва-ЖА!-емые пассажиры….Спешу сообщить…(тут он сделал театрально вздохнул, предвкушая эффект) пре-непре-Я!-тнейшее! (тут салон весь охнул, а в динамиках послышался тихий добродушный смех) известие… Экипаж рейса вынужден совершить посадку в аэропорту города Нижний Новгород….Да не переживайте вы так (капитан как будто утешал маленьких детей); у вас будет прекрасный шанс посетить этот древний город! Посидите немного в зале ожидания, кофе попьете.… Как Москва добро даст, сразу же полетим в родную столицу!

В ответ на это «заманчивое» предложение многие пассажиры не сдержались и брякнули дружно: «Пиии-здец!» Откуда-то сбоку послышалось угрюмое шипение: «Быыыы….ля…». Емкое окончание с мягким знаком решено было, все-таки, тут же следом озвучить, и в нем выразилась вся досада на сложившиеся неудобства.

Мне тоже было все это не с руки. Сколько мы там пробудем, в этом «древнем городе»? Час? Два? А мой транзит? Как я успею на него? И что будет, если не успею?

Но я уже заметила, что меня эти вопросы волновали мало. Обычная ситуация, если посудить; погода не пускает в Москву, и надо отсидеться на запасном аэродроме. Между тем, ехидина внутри меня снова начала выползать. Смотри-смотри, что-то интересное намечается!….Я ведь и вправду не была в Нижнем; можно будет сказать потом, что за свои новогодние каникулы я слетала в новый город. Но больше всего меня, почему-то, порадовали пассажиры. Эти охи и вздохи, матерная обреченность сильно меня развеселили. Появился какой-то азарт. Кажется, интересное кино начинается. Что будет дальше?

Я прислушивалась к толпе. Как интересненько! Такое у всех недовольство внутри, такие у всех важные дела, требующие немедленного разрешения! Это же очевидно! Но при этом все молчат, угрюмо молчат, потому что сталкиваются с реальностью: никто физически не может покинуть борт, устроить скандал пилотам, заставить сделать так, как удобно им. Все в замкнутом пространстве. Все во власти снежной стихии: Внуково и вся Москва боролись с недельным снегопадом. Столица не могла принимать воздушные суда, из-за чего приходилось их отсылать в другие города. На борту чувствовалось не столько недовольство людей сложившимися обстоятельствами, сколько ощущение бессилия перед сильными, реальными факторами, на которые никто не мог повлиять. И что прикажете делать с этими эмоциями? Кому их «подарить»? Пассажиров успокоили тем, что задержка в Нижнем будет недолгой.

Мы приземлились. Нас, уставших и недовольных овечек, повели в зал ожидания. Мы не могли выходить за его пределы, нас просили ждать сигнала о посадке. Когда он будет — было непонятно, но он мог случиться в любой момент. Что ж, оставалось только терпеливо ждать.

Было любопытно ловить новые ощущения. Совершенно незнакомое место. Чужое, можно сказать. Я не должна была вообще здесь быть. А вот вышло иначе. Какой-то камерный зал, со своей местечковой атмосферой; так обычно бывает в провинциальных аэропортах. Зона с белыми скамейками. Зона кафе, где разместилась известная московская сеть. Вспомнила, что о ней много шутят в юмористических программах, мол, какой сервис плохой и кухня так себе. А между тем было уютно; теплые оттенки коричневого в интерьере, на стенах висят черно-белые фотографии Москвы (почему не Нижнего Новгорода?) пятидесятых. Бутерброды и всякая снедь на витринах тоже были ничего, да вот цены были совсем невкусные. Я тут же вспомнила, что все эти «сложившиеся обстоятельства» не предполагают у меня лишних трат. Сколько мы тут пробудем, было неизвестно; есть уже хотелось, а денег было в обрез.

Я решила не дразнить свой аппетит и зависть, и отошла от зоны кофейни. Вон, такие же экономные, как я, разместились на скамейках. Я тоже села. Поговорить бы с кем-нибудь, скучно. Ах да, я же решила…что там, не «инициировать»? Угу… Слева мужчина сидит. В горнолыжных штанах и в свитере. Самовязаный, коричневый. Такие в старом кино геологи носят. Возле него — девочка лет пяти, в розовом комбинезоне. У этих двоих какие-то свои важные дела; что-то переговариваются, перекладывают, в сумках роются. Рядом валяются чехлы с лыжами. Понятно…. Впереди, спиной ко мне, сидит мадам в норковой шубе. По телефону чирикает. Сапоги у нее шибко ляпистые: синяя замша, перфорация, какая-то жар-птица на голенище стразами выложена. Ну, куда ты в таких сапожищах-то, господи?… Дура ты, Оля, ни хрена не понимаешь: а вдруг жених у нее случится? Не то, что ты, сидишь тут, в своих говнодавах и в пуховике болотного цвета…. О! Надо родителям позвонить, сказать, что задерживают рейс, чтобы не волновались. Мама уже остыла, радостно щебечет в трубку, просит сразу же позвонить, как буду в Москве. Я киваю головой, а сама в это время вымеряю шагами площадь зала. Она передает телефон папе. Ага-ага…Папа вещает. Я в это время прохожу мимо кофейни. Снова вижу красный цвет: мой «знакомый» сидит за парным столиком, один. «Ладно, я поняла, пап. Пока», — кладу трубку. Эх, скучища…Что б поделать-то?

Я не придумываю ничего лучше, как играть в «Шерлока»; буду следить за пассажирами и по деталям что-то о них узнавать. Ну, вот взять хотя бы опять этого Красного. Ну и чего? Что я не знаю о нем? Все-таки, несмотря на внешность, он какой-то скучноватый. Я представила, если бы мне приспичило с ним непременно познакомиться, смогла бы я подсесть к нему?…

Пока кто-то размышляет, найдется непременно тот, кто делает. Красного чуть заслонила женская фигура. Девушка, видимо, что-то спросила у него, отчего тот оторвал взгляд от своего кофе и посмотрел на нее снизу вверх, мило смущенно улыбнулся, что-то ответил. Потом фигура — надо сказать, весьма женственная, с красивой осанкой, с темными длинными волосами, густыми и блестящими, — уверенно уселась напротив, тем самым полностью закрыв мне обзор на Красного. Ага, на нашего мальчика стали слетаться девушки. Интересно было взглянуть на нее. Я решила обойти с другой стороны, чтобы рассмотреть ее лицо.

Я ожидала увидеть эффектную красотку с пухлыми губками и наращенными ресничками, но вместо нее оказалась симпатичная загорелая дамочка лет сорока с небольшим. Она была очень забавная и яркая в своей очевидности; передо мной сидел эдакий шаблон, стереотип, типаж женщины, о котором часто любят шутить юмористы в своих монологах. Приглядевшись, стало ясно, что осанку она держит исключительно перед ним, выпирая свое декольте поближе к его чашке. Скорее всего, в относительно недавнем прошлом, дамочка была весьма хороша собой и перспективна, но сейчас, видимо, она пребывала в опасном для женщины переходном возрасте, когда трудно было расстаться со своими юными мечтами и признать, что сочная и яркая молодость уже позади. Да, кожа на ее лице выглядела уставшей, щеки тянуло слегка вниз, а под глазами были полукруглые морщинки. Но она не из тех, кто сдается, нет! Лоб обрамляла веселая редкая челочка, закрученная чуть вбок. Веки были накрашены сложной смесью сероватых оттенков со старомодным эффектом блеска, отчего кожа у глаз казалось потной. Так же были нарисованы тоненькие запятые кокетливых «стрелок» — видимо, чтобы подчеркнуть сияние своих озорных глаз. Нежно-розовый слой блеска на губах — тоже сигнал о том, что она еще молода и свежа. Должно быть, ее зеркало было очень злым; она как будто не замечала, что это мерцание теней, и липкая текстура на возрастных губах, и челочка, напротив, беспощадно подчеркивали ее возраст. Она хотела оставаться как можно дольше в статусе молодой опытной женщины и не заметила, как перешла в статус опытной женщины, но только молодящейся. Видимо, она была из тех, кто считает «элегантность» признаком увядания, и всем своим существом цеплялась за свои проверенные привычки красоты, которые когда-то действительно приносили ей победу в обольщении мужчин. Отказаться от них означало бы для нее признать себя старухой. Она была приятной женщиной, и могла бы запросто понравиться человеку ее возраста, но, вряд ли бы ей это польстило; наличие молодых ухажеров рядом давали ей уверенность в собственной силе.

Дамочка настойчиво и бодро раскручивала Красного на разговор, задавая какие-то вопросы. Он же, в свою очередь, отвечал вежливо и приветливо. Настоящий джентльмен, молодец. Но по его слегка осунувшейся осанке было видно, что он чувствует ее игру, и не хочет в нее никак ввязываться. Ему неприятно, но у него не хватает сил сказать ей об этом прямо, так как нет видимой причины ее обижать. Ведь ему, хоть он и старается лишний раз не поднимать на нее глаза, и сам весь чуть ли не прячется за крохотной чашкой своего кофе, тоже в какой-то степени приятны ее кокетливые подходы.

«Мда, эта своего не упустит… — подумала я, — Бедняга, потерпи чуток, это ненадолго».

Тут я случайно взглянула на ее ноги: те самые синие сапоги со стразами. Ну вот, не зря одела! Жених, может, и случится….

Я прошлась еще раз вдоль стены с какими-то фотографиями. Потом снова стала рассеянно разглядывать пассажиров. Все уже давно свыклись с неудобствами и неопределенностью, многие друг с другом познакомились. Велись какие-то разговоры, возникли кружки по интересам и взглядам. Стали слышны взрывы веселого хохота. Все розетки были заняты зарядками от мобильных устройств.

Я снова уперлась в знакомую парочку. На этот раз Красный рассеянно смотрел в сторону, а дамочка, не стесняясь его присутствия, глядела в крохотнее зеркальце и щедро прокрашивала свои натянутые губы палочкой от блеска. Я решила, что объект не ответил ей той степенью взаимности, которую она от него ожидала, и, как бы проявляя к нему свое дамское «фи», тут же при нем стала марафетиться. А, может, она была просто плохо воспитана, и не стала стесняться его, чтобы навести свою «юную» красоту. Видимо, ему тоже было нелегко; он бы и рад улизнуть от нее, да некуда, черт возьми… Действительно, когда тебя связали условностями в вежливом разговоре, трудно что-то самостоятельно предпринять, могут не так понять и плохо о тебе подумать. Какой хороший мальчик! Мне его было жалко.

Прошло еще какое-то время, как вдруг объявили посадку нашего рейса. Все с гулом стали бодро собираться. Как будто и не было ничего за этот час с небольшим; все веселые разговоры были моментально прерваны, связи забыты. Все молча подползли к узкому выходу, встали в очередь. Сзади меня подошли, и я услышала женский, заинтересованный голос:

– Ааа….с вами сидят соседи?

– Нннн…нннет…, я один…. — скромно и очень неуверенно ответил мужской голос.

– О! Тогда можно я к вам пересяду, да?

Я уже догадывалась, кто эти оба за моей спиной. Я с трудом сдерживала улыбку, так это было все забавно. Он действительно попал, бедный мальчик. А она мне даже нравилась, эта тетка.. Интересно, раскрутит она его на более дружелюбный контакт? Красный, словно улитка, пытался спрятаться в свою ракушку и не вылезать до тех пор, пока она от него не отстанет. Да вот беда; она до сих пор не давала конкретного повода отказаться от ее компании.

Еще веселее мне стало от мысли: как же так могло случиться, что ко мне подошли именно эти двое, именно этот Красный, хотя в суматохе могли подойти любые другие пассажиры? Хотя бы «Оскар Уальд» , или «Геолог» с дочкой. Я подумала: а ведь вот оно! Тепло, еще теплее… Красный своим поведением сам рассказывает о себе, теперь вот сам подошел ко мне, я уже слышу его голос. И при этом между нами не возникло ни единой связи. Очень интересно!

Но я загадывала больше. Исполнится ли?