Aug 12, 2016

Гамбит “Кассандры”

Носова встречает звонкая голубоглазая комсомолка, которая безошибочно отыскивает его в плотной толпе.

- Носов? — спрашивает она, заранее зная ответ.

Он кивает. Комсомолка пожимает ему руку и тянет за собой — мимо гардероба, переминающейся экскурсионной группы, стенгазет. Поднимаются на третий этаж, комсомолка все время с кем-то здоровается и даже успевает переброситься парой фраз. Начинаются молчаливые гладкие коридоры с крепко запертыми дверями. Ухают шаги, гудят лампы, из-за дверей доносятся притихшие интеллигентные голоса. Там словно знают, что Носов чужой, и опасаются посвящать его в свои институтские дела.

- Смородина, — говорит комсомолка, и Носов не сразу понимает, что это ее фамилия. — По распределению?

Носов кивает.

- Откуда? — интересуется девушка.

- Мехмат МГУ.

- Ясно, — вздыхает она, словно ожидала услышать про Сорбонну.

Рукава блузки закатаны выше локтя. Карамельные на вид серьги.

- Очень вкусная фамилия, — несмело флиртует Носов.

- Спасибо, — откликается комсомолка.

Они минуют массивный стенд с героическими фотографиями, чей-то не менее героический бюст, энергично петляют в полумраке. Наконец врываются в просторный кабинет, где заседают двое — степенный молодой человек и воинственный бородач неопределенного возраста.

- Вот, — говорит комсомолка так, словно пришла жаловаться на Носова. — Принимайте практиканта. Михаил Носов.

Степенный молодой человек без энтузиазма, но учтиво пожимает Носову руку.

- Хомяков, — рапортует он. — Семен Хомяков.

Бородач даже не удосуживается поднять взгляд.

- А это профессор Невский, — представляет своего коллегу Хомяков.

Комсомолка напутствует Носова насмешливым взглядом. Он бы предпочел остаться с ней, чем с этими неподвижными сычами. Гостя усаживают на стул — и забывают о нем примерно на полчаса. Хомяков перебирает кипы бумаг, бородач колдует с логарифмической линейкой. Кабинет захламлен донельзя: транзисторы, электровакуумные лампы, тонны документов, кренящиеся под собственным весом шкафы, залежи микросхем и прочей электроники. Разобрать, чем здесь занимаются эти двое, почти невозможно. Носову, в общем, все равно.

Бородач Невский поднимается со стула во весь свой могучий рост. Глядит на Носова с укоризной, словно тот помешал их романтическому рандеву с Хомяковым.

- Фамилия, — требует он командным тоном.

- Носов, — отвечает он, хотя уверен, что комсомолка уже озвучивала этот факт.

- Носов? Незнайка, выходит, — комментирует бородач. — По распределению?

- Да. Мехмат МГУ.

- Ясно, — довольно скептически отзывается собеседник, и Носов приходит к выводу, что его учебное заведение здесь отчего-то не в почете. — В шахматы играете? — внезапно интересуется бородач.

Носова берет страх, что сейчас его втянут в партию, и ему придется противостоять этому мозговитому хаму, мучительно оттягивать проигрыш, не имея возможности сдаться. Хочется соврать, что нет, но какой математик не умеет играть в шахматы.

- Слабо, — отвечает Носов. — Отец в детстве учил, да недоучил.

- Совершенно зря, — ворчит Невский и делает приглашающий жест.

Они пересекают кабинет. В дальнем углу обнаруживается еще одна дверь, на ней табличка: “ЭВМ-ИУ-125”. Пауза. Профессор дергает дверь на себя, словно сдирает пластырь с горячей ссадины. Они выходят в открытый космос: огромный затененный зал перемигивается тысячами диодов, скрипит неведомыми механизмам, гудит от внутреннего напряжения. Носову не дают восхититься технологическими красотами.

- За мной, — торопит бородач.

Носов оживляется. Вычислительный комплекс скорее всего используют для жутко сложных задач: предсказание землетрясений, демографические риски, построение авиационных маршрутов. Строго засекреченные исходники, многоступенчатые прогнозы, дифференциальные формулы…

Они совершают короткий обход (бородач заменяет несколько перфокарт, придирчиво осматривает вакуумные лампы и электромагнитные ленты) и оказываются у небольшого терминала с выпуклым экраном, по которому ползут и сменяют друг друга ряды цифр и букв. Рядом с терминалом — журнальный столик, а на нем — шахматная доска и фигуры. Невский уставился на Носова, словно ждет, что тот сделает следующий ход. Носов решает, что шахматы — излюбленное занятие скучающих операторов, и пытается разобраться в цифровой каше на экране терминала.

- Сильнейшая шахматная ЭВМ в Советском Союзе, — говорит профессор с интонацией лектора. — Возможно, во всей Европе.

Лукаво подмигивают светодиоды. Хомяков роется в карманах лабораторного халата, будто надеется отыскать там доказательство слов бородача. Носов переводит взгляд с терминала на шахматную доску.

- В чем дело? — спрашивает бородач.

Носову лучше смолчать, но Невский глядит так, будто готов выпытать ответ каленым железом.

- Я думал, — аккуратно подбирается Носов, — здесь все сложнее. Прогнозирование землетрясений. Или расчет демографических рисков… Думал, ЭВМ работает на благо науки, а не игры.

Невский невежливо машет рукой на Носова.

- Сразу видно, молодой человек, что в шахматах вы полный ноль. — Он нависает над доской, касается одной из фигур. — Шахматы — это и есть наука.

- В чем будет заключаться моя работа? — Носов спешит перевести тему, чтобы бородач не успел обидеться.

Но поздно. Он насупился, обострился.

- Сдувать с нее пыль, — издевается Невский. — Большего вам пока никто не доверит.

Носову хочется возразить, но он решает дождаться более подходящего момента. Терминал вдруг издает писк, изображение на экране дергается, застывает. На месте букв и цифр появляется короткая строчка: “a2-b3”.

- Взяла слона, — говорит Хомяков и передвигает фигуры на доске.

Они с бородачом с минуту изучают новую позицию, переговариваются, обсуждают дальнейшие варианты. Носов вновь чувствует себя чужим. Еще не успел заступить на должность, а уже утратил доверие руководства.

- Где здесь буфет? — беспечно спрашивает он.

- Кислятина, — морщится Таня, бывшая однокурсница Носова, на бокал полусладкого.

- Ничего ты не понимаешь, — отвечают ей. — Это Грузия.

Таня, чей день рождения и стал поводом собраться для мехматовцев, уже, кажется, пожалела, что пригласила всех в свою узехонькую, как землянка, общажную каморку. Хохочут, расплескивая вино из стаканов, Орлов и Безматерных, закадычные друзья и неисправимые троечники. Люба Лейхман и Андрюша Ловчий, чей университетский роман так никому и не довелось рассекретить, украдкой курят в приоткрытое окно. Спорят об очередной недоказанной теореме ботаники Дронский и Габов. Под столом шныряют кошки. Неисправные настенные часы замерли на полдевятого, терпеливо дожидаясь момента, когда смогут наконец показать точное время. За окном — скучные подслеповатые сумерки, слякотная осень.

- …А он ему отвечает, — лопаясь от смеха, рассказывает Орлов своему приятелю Безматерных, — мол, нагибаться не надо было…

- Ты, Габов, стараешься меня убедить, что я ничего не понимаю в начертательной геометрии, — говорит Дронский Габовк.

- Плесни винца, будь добр, — тянется кто-то к Носову через весь стол.

- Друзья, прекрасен наш союз, но вы все подлецы, — говорит Саша Жданов. — Я задыхаюсь без сенсаций. Мне нужны острые темы, поймите вы. Меня в газете никто не воспринимает всерьез. Вчера поручили составить гороскоп — каково, а?

Жданов непонятно как и зачем устроился работать в “Ленинскую правду”. Вроде как он надеялся, что будет писать о технологических прорывах и научных конференциях, но то ли ничего в этой области не происходит, то ли Жданову не доверяют.

- Вот ты, товарищ Алексеева, — обращается он к Тане, — работаешь в НИИ экспериментальной физики. Уже давно бы могла свести меня с каким-нибудь из ваших светил.

- Я там на полставки, — невпопад отмахивается хмельная Таня.

- Да какая разница, — возмущается Жданов. — А ты, Ловчий, — продолжает он канючить, — что там с вашими реактивными двигателями? Общественность должна знать о последних разработках и, так сказать, перспективах.

Ловчий пожимает плечами и дает Любе Лейхман прикурить новую сигарету.

- Возьми у меня интервью, — предлагает Орлов. — Я вчера стометровку знаешь, за сколько пробежал?

- Отвяжись, — хмурится Жданов.

Откупоривают очередную бутылку вина, запускают ее, как ракету, по овальной орбите стола. Носов разделяет беспокойную неприкаянность Жданова. Он с ужасом вспоминает, что завтра вновь придется отправиться в логово безжалостного бородача и “сдувать пылинки” с никому не нужной махины.

- Носов, — будто читая мысли, набрасывается на него Жданов. — Напомни, где ты там обосновался.

- Институт проблем управления, — бурчит Носов.

- И какие же у вас проблемы?

- Никаких.

- Ну вот опять, — всплескивает руками Жданов. — Ну однокурснички, вашу мать. Я тебя спрашиваю, чем вы там занимаетесь в вашем институте.

- Ну… — Носов сам толком не знают, чем там занимаются. — У нас есть сильнейшая шахматная ЭВМ во всем Советском Союзе. Может быть, даже во всей Европе.

Жданов меняется в лице.

- Ты чего молчал, идиот? — расплывается он в улыбке. — Это же информационная бомба. Это же… ты представь, это же противостояние искусственного интеллекта и человеческого разума. ЭВМ учится подражать человеку. Можно сказать, делает первые шаги. Ты почему молчал, Носов?

- Отстань от человека, — вставляет Таня.

- Ты можешь меня туда сопроводить? — уже ничего не замечая, наседает Жданов.

Одна из кошек забирается к Носову на колени. Кто-то опрокидывает стакан. Хорошо, что пустой. Лейхман и Ловчий возвращаются к столу, садятся поодаль, будто повинуясь старым конспиративным привычкам.

- У нас там все строго, — отвечает Носов.

- Миша, — еле сдерживаясь, говорит Жданов, — это все понятно, но мы же с тобой не случайные знакомые. Ну сделай ты что-нибудь. Я тебе обещаю, что в долгу не останусь. Замолвишь за меня словечко?

Носову не хочется признаваться, что никто не станет его слушать, а скорее пригрозит увольнением. Кошка бодает его в подбородок. Орлов и Безматерных хохочут над анекдотом о Брежневе. Снизу колотят по батарее. Таня бережно составляет пустые бутылки возле холодильника, будто отработанные гильзы.

- Который час? — спрашивают у Носова.

- Полдевятого, — машинально отвечает он.

- Да ну, не ври.

Орлова с Безматерных отправляют за добавкой. Лейхман и Ловчий играют в гляделки. Кошки бесцеремонно шастают по столу. Габов и Дронский окончательно поссорились и расселись по разным углам, как боксеры после напряженного раунда.

За окном всплеск буро-синего огня, пушечный грохот, пронзительный свист.

- Ребята, салют.

Таня запрыгивает на подоконник, ее румяное лицо озарено искристыми вспышками, она почти красива в бурных всполохах чарующего света. Носов думает, что можно было бы остаться у нее на ночь и проспать работу в Институте проблем управления.

- Ребята, это вы мне? — восторженно спрашивает она, оборачиваясь на собутыльников.

Молчание.

- Невероятно, — шепчет Таня, вздрагивая при каждом разрыве. — Невероятно красиво.

Все переглядываются и пожимают плечами. Когда все уйдут, он скажет ей, что идея с салютом принадлежала ему.

Оказывается “сдувать пылинки” — это совсем не фигура речи. Всю первую половину дня Носов занят тем, что счищает слои пыли с электровакуумных ламп и перфокарт. Профессор утверждает, что это очень ответственное задание, и до конца неясно, насколько он серьезен.

- Уборщице это доверить нельзя, — говорит он.

Пока Носов справится со своей миссией, машина устареет морально или по крайней мере покроется свежими слоями пыли. Сизифов труд, одним словом. Во время перерыва Хомяков дает ему ознакомиться с исходным кодом ЭВМ. Носов делает вид, что читает с увлечением. Невский исписывает мелким почерком целый лист бумаги, затем рвет его в клочья, выбрасывает в мусорную корзину.

- Я думал, она не срубит слона, — говорит Хомяков.

- А это не твое дело — думать, — отвечает Невский, разглаживая перед собой новый лист бумаги. — Пусть, например, Носов думает. Мы с тобой, Семен, ученые, наше дело не думать, а знать. И это знание использовать по своему прямому назначению.

Распахивается дверь, порог переступает лысый сморщенный человек в тяжеленных очках. Замирает, осматривается, ретируется.

- Ошибся, — сообщает он, прикрывая за собой дверь.

- Пожалуйста, — продолжает бородач свою импровизированную лекцию. — Человек думал, что нашел нужный вход, но ошибся. А вот если бы он знал…

Хомяков сильно дует на чай, как на болезненную царапину.

- Вот и машина, — разглагольствует Невский, — не должна думать, а должна знать. Например, что такой-то ход приводит к победе, а такой-то к поражению. Ей незачем думать. Незачем размышлять. Пусть всякие Незнайки думают. Поймите, Семен, машина не умеет сдаваться. Даже если у нее останется голый король против нескольких ферзей, она продолжит игру. Наша задача, таким образом, дать машине знать, где ее усилия бесполезны. Во всех остальных случаях решения она принимает самостоятельно.

Звонок. Бородач берет трубку, долго слушает, морщится.

- Что за чертовщина, — выдыхает он, дав отбой. — Какой-то репортер… Выпросил интервью… Хочет написать о машине… Зачем?

У Носова холодеет нутро. Видимо, Жданов не утерпел и вышел на руководство института. Невский натурально потрясен. Ему претит посвящать в здешние таинства докучливую акулу пера. Он Носова-то принял с большим трудом. Но “Ленинская правда” для профессора не пустой звук. Он затевает генеральную уборку и даже меняет изношенный пожелтевший халат. Ощупывает бороду, словно раздумывая, а не сбрить ли ее для пущей опрятности.

Носов трепетно ожидает появления Жданова и с облегчением отправляется в буфет по поручению начальника прикупить чего-нибудь к чаю.

Жданов берет лабораторию штурмом ближе к вечеру. Он предстает во всей своей профессиональной красе и совсем не напоминает того Жданова, который клянчил сенсации у своих бывших однокурсников. Он сыпет вопросами, делает умное лицо и восхищается размахом проекта. Невский по-прежнему настороже, но ему льстит восторг собеседника, он не жалеет времени, чтобы разжевать самые замудренные детали и посвятить репортера в ближайшие планы научных сотрудников.

Визит Жданова напоминает ревизию или медосмотр: репортер придирчиво оглядывает ЭВМ, интересуется ее «внутренностями», делает пометки в блокноте, словно готовится поставить неоспоримый диагноз. Затем его поят чаем, подробно рассказывают о «рождении» машины, короче говоря, ведут светскую беседу. Носов считал профессора неспособным на такие изыски, с другой стороны, он чувствует, что тот быстро устает от допросного стиля разговора. Вскоре ему в тягость становится даже элементарные вежливость и отзывчивость. Невский этого не скрывает:

- Нам еще предстоит очень много работы, — намекает он. — Например, на сегодня был запланирован запуск нескольких алгоритмов, которые научат машину эффективным жертвам ради достижения своих целей.

Он, наверное, рассчитывает, что Жданов встрепенется и опомнится: «Ну, тогда не буду вам мешать». Но Жданову на эти намеки плевать.

- Самый главный вопрос, который интересует наших читателей, — кокетничает Жданов, — состоит в следующем: когда машина станет умнее человека, то есть, своего создателя.

- «Умнее» не совсем верное слово, — заводит свою заунывную песнь Невский. — Искусственный интеллект — это комплекс проблем управления, которые мы стараемся решить. Мы хотим сделать так, чтобы машина научилась оперировать всем набором данных, которые имеются в ее распоряжении.

Жданов ничего не понимает. Носов, если честно, тоже.

- Я имею ввиду, — поясняет репортер, — что шахматы — это соревновательная игра. Сможет ли ваша машина когда-нибудь на равных соревноваться с гроссмейстерами?

Ключевой момент. То ли Невский утомился от напора журналиста, то ли он раздражен до такой степени, что скептический тон Жданова вынудил его перечить репортеру, но обычно сдержанный и расчетливый он вдруг выдает:

- Да, сможет!

Никто не тянул его за язык. Жданов вцепляется в профессора мертвой хваткой:

- Предлагаю вам это проверить.

Бородач чует, что угодил в капкан. Жданов импровизирует — Носов знает это очень хорошо.

- Проверить? — переспрашивает бородач.

- Совершенно верно. Наши читатели хотели бы провести матч по переписке с вашей ЭВМ.

Жданов валит на читателей, как на мертвых, и это приносит свои плоды. Бородач ошарашен. Все зашло слишком далеко, он оглядывается на лабораторию, словно не прочь укрыться там и переждать бурю в прохладном зале. На проект нацелено внимание общественности. Он не может просто так дать от ворот поворот.

- Зачем? — спрашивает он беспомощно.

Хомяков хрустко ломает в кулаке черствую сушку. Носов запоздало замечает, что насыпал себе в чашку ложек десять сахара. За дверью ЭВМ напряженно обдумывает свой следующий ход. Из коридора доносится перестук удаляющихся каблуков. Не исключено, что Смородина.

- Это будет, — мечтательно говорит Жданов, — очная ставка искусственного интеллекта с человечеством. Хорошо, пусть с его отдельными представителями. Советские граждане получат возможность оценить результаты технического и научного прогресса, станут участниками почти что фантастического сюжета…

- Причем здесь фантастика… — подавленно сопротивляется бородач.

Но Жданова не унять. Он изъясняется заголовками ненаписанных статей и полностью поглощен своей дивной задумкой. Из него хлещет: что-то о роботизированном “завтра”, о мирном сосуществовании хомо сапиенс и машины, о боевом крещении и историческом прецеденте.

- Кто знает, — фантазирует Жданов, — быть может, уговорим Спасского комментировать ходы ЭВМ для пущего эффекта.

Хомяков давится сушкой, Носов стучит его по спине. Невский шумно дышит через нос.

- Вы поймите, — говорит он, — ЭВМ играет максимум на уровне крепкого третьеразрядника. Мы не хотим никого разочаровать.

- А вы думаете, что среди наших читателей — сплошь кэмээсы?

- Но…

- Мы поступим так: начинает ЭВМ. “Ленинская правда” публикует ход белых, и дает читателям пару дней, чтобы определиться с ответным ходом. Читатели присылают свои варианты в редакцию, из них мы выбираем самый популярный — популярный, а не лучший — и “отдаем” его машине.

Звучит небезнадежно. Невский все еще соображает, чем это ему грозит. Жданов празднует победу.

- Но, — не успокаивается репортер, — нужно придумать имя. Точнее, название. “ЭВМ-ИУ” — это слишком… — Он подбирает слово. — Что это вообще значит?

- Электронно-вычислительная машина, — смущается Невский, — игровая усовершенствованная.

- Не годится, — выносит вердикт Жданов. — Это никому неинтересно — усовершенствованная она или нет. Название должно быть… доходчивым. И небессмысленным. Это очень сложный выбор, я знаю. Как яхту назовете, так она и потонет, — острит разошедшийся Жданов. — И этот выбор должны сделать вы. Вы же капитан судна.

Такая задача для Невского ощутимо сложнее, нежели вычисление интегралов или написание алгоритмов. Вид у него обморочный. В своем лабораторном халате и с побледневшим лицом он напоминает большой белый флаг.

- Подумайте над этим, — кивает Жданов, как бы признавая нетривиальность проблемы, — время у вас есть. Заметку с первым ходом ЭВМ мы опубликуем через неделю.

Невский цепляется за соломинку:

- Я согласую данное мероприятие, — упавшим голосом обещает он, — с моим руководством.

- Директор института не против, — лихо кроет Жданов. — Я побеседовал с ним еще вчера.

Видимо, во время попойки в общежитии. Носов завидует Жданову — его ненавязчивой манере врать по пустякам, увлекаться первым, что взбредет в голову, располагать к себе труднодоступных и скупых людей.

После ухода репортера Невский словно коченеет. К ЭВМ он не подходит, домой не спешит, заваривает себе кофе и долго глядит в кружку, будто стараясь предугадать исход предстоящего шахматного поединка по кофейной гуще. Затем вновь принимается за неоконченное письмо (или рапорт). Исписывает полстраницы, сминает, швыряет мимо мусорной корзины и выходит из кабинета.

Носов подбирает туго спрессованный бумажный “снежок”. Украдкой разворачивает, читает: “Дорогая Машенька, давно хотел тебе написать, но тому мешали то дела, то муки совести…”

Следующим вечером Носов спешит на свидание. Его взяла в оборот бурная и пышногрудая Валентина. Вагоноважатая трамвая. Его ровесница, но уже дважды разведенная. Судя по говору, приехала с Урала.

Он старается пораньше закончить свои дела в институте и загодя выслужиться перед коллегами: прилежно соглашается помочь Хомякову транспортировать какие-то запчасти для ЭВМ со склада, осведомляется у Невского, не хочется ли ему еще кофе. В институтской лаборатории арендует пару книг по истории вычислительной техники и ее программного обеспечения. Читать их он, конечно, не собирается — нужно произвести впечатление на вагоновожатую.

На выходе его перехватывает профессор. Носов лихорадочно соображает, зачем он мог понадобится Невскому. Но тот не изъявляет намерения увлечь его обратно в лабораторию. Он отводит его в дальний угол фойе к неисправному автомату с газированной водой.

- Уясните для себя, Носов, одну вещь, — начинает он, — шахматы — это универсальная модель чего угодно. Хотите войну — пожалуйста, черные воюют с белыми. Хотите социальную философию, вот она: никчемные пешки становятся могущественными ферзями. Хотите межличностных отношений, найдете даже их: одинокая недоразвитая фигура сгодится разве что в качестве жертвы и никогда не будет на равных участвовать в игре. Вы понимаете?

Носов, чтобы никого не обидеть, кивает. Минуты тают.

- Я к тому, — Невский берет какой-то рычащий угрожающий тон, — что не стоит недооценивать то, чем мы здесь занимаемся. А еще, — пугающе стихает он, — вам не стоит держать меня за идиота.

Попался, думает Носов.

- Мне не составило труда навести справки о товарище Жданове, — пауза, — с которым вы учились на мехмате. Вчера вы успешно делали вид, что не знаете друг друга.

- Да, его лицо показалось мне знакомым, — финтит Носов.

- Неужели? — недобро усмехается Невский. — Как же еще он узнал о машине?

- Не представляю.

- Не делайте из меня идиота, — повторяет бородач. — Вы еще недели не проработали в лаборатории, а уже болтаете о чем не следует направо и налево.

Невский переводит дух для нового атакующего витка.

- Я был против вашего прихода, — признается бородач. — Мы с Хомяковым вполне справлялись с обслуживанием машины и без вас. Но раз уж вы пришли и затеяли этот дурацкий матч по переписке…

- Я ничего не затевал.

- …То заниматься этим вы будете самостоятельно.

Он ждет возражений, но Носов не берет на себя такой труд.

- Теперь вы, кроме прочего, еще и пресс-секретарь, — ерничает Невский. — В ваши обязанности входит передавать машине ходы соперника, следить за исполнением всех алгоритмов, а затем сообщать вашему другу ответный ход. И так каждую неделю.

Носова не пугает, что его “уйдут” из института почти сразу после того, как он туда устроился. Гораздо больше его пугает бородач Невский со своими параноидальными замашками. Ему было не лень выяснить детали биографии Жданова, а сейчас он нацелился свести счеты с Носовым. Ненормированная трудовая нагрузка — это лишь цветочки.

Хлопают двери, рядом с собеседниками возвышается, словно стоячий гроб, цветастый пустой короб с надписью “Дюшес”. Носов думает, что если Невский надеется на поучительный характер этой истории, то зря.

На свидание с вагоновожатой он опаздывает. Они встречаются у входа в кинотеатр, и Валентина разглядывает его долгим заинтересованным взглядом, словно он афиша или кроссворд. Сеанс идет уже полчаса, поэтому молодые люди решают отменить просмотр и прогуляться, однако начинается резкий дождь, и они, словно спасаясь от ураганного огня противника, вбегают в незнакомое кафе. Носов заказывает пиво, а девушка — минеральную воду.

Молчат. Валентина ломает зубочистки.

- Я дважды была замужем, — сообщает она, хотя Носову это уже известно.

- Не сошлись характерами? — спрашивает он.

- Мне было с ними неинтересно. Совершенно не о чем поговорить. Никаких точек соприкосновения. Первый работал электриком в нашем депо. Из рабочей семьи. Мрачный, молчаливый, еще и курил все время.

Она рассказывает так, будто мужа ей подсунули.

- Другой, — говорит Валентина, — был таксистом. Однажды увидел меня в кабине трамвая и ездил за мной до самого вечера, а потом караулил у депо. Но опять же — ничего особенного, — пожимает она плечами, — мог бесконечно рассказывать анекдоты и травить дорожные байки, но по делу за два года так ничего и не сказал.

Валентина замечает книги и внезапно впадает почти в истерику: оказывается, она — горячий поклонник научной фантастики; все, что связано с компьютерами, роботами и искусственным интеллектом, вызывает у нее приступ эйфории.

- Компьютеры и искусственный интеллект — это уже давно не фантастика, — говорит Носов поучительным тоном Невского.

- Да, да, да, — лопочет она. — Я уверена, что когда-нибудь трамваи оснастят автоматическими механизмами, они будут ходить по путям сами по себе, без помощи вагоновожатых.

Носову такое пророчество представляется диковатым, но он кивает.

- Но автоматические механизмы, — продолжает Валентина, — это лишь вершина айсберга. Я уверена, что однажды искусственный интеллект будет использован для того, чтобы наладить личную жизнь отдельно взятого человека.

- Но… — нервно ухмыляется Носов.

- Да, да, — тараторит Валентина. — Посуди сам. Мы с тобой почти ничего не знаем друг о друге, и наша встреча — это, можно сказать, свидание вслепую. А значит, риск. Возможно, мы уже завтра пожалеем о том, что пошли на такое.

Носов отчаянно мотает головой. Валентина не замечает.

- К примеру, — вещает она, — я бы предпочла избежать этой встречи, если бы узнала, что ты любишь рок-музыку.

- Но я не…

- Я сказала “к примеру”. К примеру, ты любишь рок, а я не люблю таких, как ты. Так вот, к чему я. В будущем — я не сомневаюсь — будет создана некая база для граждан, которые хотят больше узнать о других гражданах и их жизни. В эту базу можно будет занести любые данные. Например, что касается меня, то там будет указано, что я люблю научную фантастику. И компьютер, то есть программа, если я дам ему такую команду, подберет мне для свидания претендентов из тех, кто тоже к ней неравнодушен. И среди них не будет тебя, — заканчивает Валентина.

Носов уставился в кружку с пивом. В кафе врывается шумная компания, также спасающаяся от стихии.

- Но ведь нельзя всю оставшуюся жизнь обсуждать научную фантастику, — мямлит Носов.

- Зато на первом свидании не будет скучно, — бесцеремонно парирует девушка.

После паузы Носов вымученно улыбается:

- Ты очень необычная, Валя.

Хомяков помогает Носову освоиться с машиной. Все оказывается не так сложно, как представлялось ранее. Пребывание в кондиционируемом зале даже нравится Носову — ровный гул аппарата, мелькание цифр и букв, бормотание центрального процессора настраивают на спокойный лад. Здесь не бывает поздней осени, сюда заказан вход всем бывшим, и не нужно думать, чем все закончится.

Очная ставка с машиной длится до глубокого вечера. Несколько часов кряду Носов просто ждет — покачивается на ножках стула, глядя на ряды шахматных фигур, и старается припомнить все известные ему правила игры.

Раздается натужный писк, машина делает первый ход. Носов записывает его в блокнот, передвигает пешку в центр доски и спешит связаться с Ждановым.

- е2-е4, — сообщает он с гордостью, с какой родители рассказывают о первом слове, произнесенном сыном.

- Принято, — отвечает Жданов. — Завтра опубликуем и будем ждать писем читателей.

Хомяков переодевается в длинный плащ, Невский дремлет над очередным незаконченным письмом.

- Кстати, — спохватывается Жданов. — Что там с названием?

- Названием?

- Ну да, помнишь, мы говорили, что надо как-то назвать машину?

- Помню.

- Ну и?

На следующий день Носов приносит в лабораторию свежий выпуск “Ленинской правды”. Невский открывает номер на указанной полосе, пробегает глазами заметку Жданова, смотрит на Носова поверх газеты.

- “Кассандра”?

- Да, “Кассандра”. Вы сказали, что этим проектом я занимаюсь самостоятельно, — запальчиво напоминает Носов.

Пауза.

- Ничего не имею против, — говорит Невский. — По мне, хоть “Владимир Ильич”. Он, кстати, довольно неплохо играл в шахматы.

Носов стал “крестным” ЭВМ, и его берет гордость. Значит, он здесь неслучайно и не зря. Полосу “Ленинской правды” с заметкой о “Кассандре” он кладет под стекло на своем столе. Ближе к обеду звонит Жданов.

- Старик, это что-то, — докладывает он, — нам все трубки сорвали. Участвуют уже более двухсот игроков. Среди них — несколько профессиональных шахматистов. Некоторые желают воочию увидеть “Кассандру”.

- Это исключено, — моментально отрезает Носов. — Еще экскурсий нам тут не хватало. Невский меня прибьет.

Спустя не более, чем полчаса, по телефону вновь вызывают Носова.

- Добрый день, — мягкий, почти что сонный голос, — моя фамилия Первенчук.

Собеседник, очевидно, надеется, что Носов его признает. Кто это? Коллега Невского? Какой-нибудь партиец?

- Добрый день, чем обязан? — спрашивает Носов.

- Я прочитал заметку в “Ленинской правде”… — рассказывает Первенчук. — И заинтересовался. И это еще слабо сказано. Безусловно, я намереваюсь участвовать в матче по переписке… — Добавляет он, будто Носов требовал у него согласия.

- Конечно, — роняет Носов.

- Мне бы хотелось увидеться с “Кассандрой”, — безапелляционно заявляет Первенчук, словно это уже вопрос решенный. — Чтобы, кхм, удостовериться в ее существовании. Я все-таки привык сводить знакомство с соперником перед спаррингом. Есть ли такая возможность?

Носов уже собирается дать ему от ворот поворот, но на всякий случай решает уточнить у Невского. Он зажимает трубку ладонью и говорит шепотом:

- Здесь какой-то Первенчук хочет…

Невский срывается с места, выхватывает трубку из рук Носова.

- Анатолий Евгеньич, приветствую, — говорит Невский… Да-да… Да, конечно… Будем рады повстречаться… Да, конечно, в любое время.

Невский кладет трубку, распускает узел галстука, прокашливается.

- Первенчук — это действующий чемпион СССР по шахматам, чтобы вы знали, — произносит он. — Носов, вы и вправду как Незнайка.

Невский не злится на Носова. Его начинает увлекать эта игра. Он, возможно, не ожидал, что “Кассандрой” заинтересуется такое большое количество людей. По его лицу сразу видно — он приятно поражен.

Первенчук прибывает во второй половине дня. К этому времени в лаборатории царит образцовый порядок. Невский потрудился собрать разбросанные по разным углам скомканные письма, адресованные его “Машеньке”, Хомяков отдраил чайные кружки до ослепительного блеска, Носов вымел из-под столов яблочные огрызки и бесхозные перфокарты.

Появляется Первенчук — крупный шатен, который в своем идеально выглаженном дорогом костюме напоминает жениха, отпросившегося со свадьбы. Галстук в черно-белую клетку повязан массивным тугим узлом. Он входит в кабинет походкой ревизора, вежливо пожимает руки, отказывается от чая.

- Ваша последняя игра с Корчным — верх комбинационной расчетливости, — невпопад принимается Невский хвалить Первенчука.

Тот будто пропускает комплимент мимо ушей. Повисает неловкое молчание. Невский, видимо, исчерпал все свои приемы гостеприимности. А Первенчук хочет избежать традиционных реверансов и сразу перейти к делу.

- Прошу за мной, — на правах “пресс-секретаря” в разговор вступает Носов.

Вчетвером они проходят в лабораторию. Первенчук делается смиренен и тих, будто оказался в храме. Оглаживает галстук, плотнее запахивает пиджак. Невский, как на лекции, повествует об истории и предназначении проекта “Кассандра”:

- В распоряжении Института была ранняя версия машины, которая наизусть знала все шахматные правила и умела по ним играть. То есть, была в курсе, как передвигаются фигуры и что нужно сделать, чтобы победить. Такие ограниченные механизмы позволяли ей рубить фигуры соперника и бессистемно маневрировать, но, как правило, не более того. Мы с товарищем Хомяковым значительно переработали и дополнили имеющийся в распоряжении машины набор приемов. Теперь она знает о ценности фигур, их качестве, а также обладает широкой дебютной базой, что позволяет ей хотя бы вначале партии…

- Простите, а вы сами шахматист? — прерывает Невского Первенчук, не отводя взгляда от мельтешения цифр на экране терминала.

- В школе у меня был третий юношеский, — сообщает Невский.

Первенчук совершенно не впечатлен.

- Не нужно быть гроссмейстером, — тут же добавляет Невский, — чтобы сделать хорошую шахматную ЭВМ.

- Неужели? — недоверчиво спрашивает Первенчук и склоняется над терминалом.

- Да. Здесь все дело в алгоритмах. Машина играет тем сильнее, чем лучше их применяет. Задача программистов не в том, чтобы передать свой опыт, а в том, чтобы научить ЭВМ решать конкретные оперативные задачи.

Но Первенчук снова игнорирует Невского.

- Однажды я прочитал про “Турка”, — в задумчивости произносит Первенчук. — Это тоже в каком-то смысле ЭВМ, только из Средневековья. Ее создатель уверял, что автомат умеет играть в шахматы, тогда как на самом деле его действиями управлял игрок, спрятанный за зеркалами внутри автомата. Гастроли “Турка” произвели фурор, но когда его создатель был разоблачен, возник вопрос, как ему удалось так долго дурачить просвещенных и неглупых европейцев.

Невский хмурится.

- “Кассандра” не “Турок”, — убеждает он Первенчука.

- В каком-то смысле именно “Турок”, — добродушно улыбается гроссмейстер. — Вы говорите, что в задачу программистов не входит передать машине свой опыт. Но все-таки любая машина — и ваша “Кассандра” не исключение — это результат прямых усилий и кропотливой деятельности человека. Другими словами, если приглядеться, то за системой алгоритмов, как за фокусническими зеркалами в “Турке”, всегда можно обнаружить человека. Все это видится мне весьма поэтичным.

По окончании экскурсии Первенчуку выдают записи нескольких партий, сыгранных “Кассандрой”. Он пробегает страницы глазами, кивает сам себе и заключает:

- Действительно, “Кассандра” играет примерно на уровне третьего юношеского.

Белые и черные делают по одному ходу в неделю. Ажиотаж вокруг партии становится ощутимее, когда выясняется, что “Кассандра” отнюдь не мальчик для битья — она умело держит оборону и не стесняется контратаковать. В ее арсенале — динамичные фланговые маневры, неординарные осадные приемы, а самое главное — впечатляющее хладнокровие, которого порой недостает самым цепким профессионалам.

Эти факты о Кассандре Носов узнает из “Ленинской правды”. В газете для трансляции матча отвели целую полосу. Комментаторами выступают знаменитые шахматисты, в том числе Первенчук, а кроме того, здесь размещают многочисленные пояснительные материалы и, что немаловажно, пространные интервью с кураторами проекта “Кассандра”. Слово дают даже Носову: он рассказывает, как получил назначение в Институт проблем управления и как происходит программирование машины.

В одном из выпусков значительная часть полосы занята биографической справкой о Невском. Профессор, оказывается, — ветеран Великой Отечественной Войны, прошедший ее без единого ранения и отличившийся примерным боевым поведением на фронте. Заметку о себе профессор перечитывает дважды или трижды и не отправляет ее в общую кучу неразобранной макулатуры, а бережно складывает в верхний ящик стола, словно инструкцию по эксплуатации, которая может пригодиться уже в скором времени.

- А кто такая Машенька? — спрашивает Носов у Хомякова, когда Невский покидает лабораторию.

- М?

- Машенька. Та, которой он строчит письма, — поясняет Носов. — Дочь?

- Жена, — отвечает Хомяков.

Матч между читателями “Ленинской правды” и “Кассандрой” завершается вничью. Носов остается в стороне от обсуждения комбинационных красот, но понимает, что машина проявила себя на отлично и даже в чем-то превзошла ожидания.

Лаборатория становится местом паломничества для репортеров, знатных интуристов и ученых. К ним присоединяются писатели-фантасты и любители шахмат. Приходится заранее планировать график свиданий с “Кассандрой”, и лаборатория постепенно начинает напоминать проходной двор. Рабочий день Носова заканчивается поздним вечером. Он успевает провести несколько экскурсий, ответить на полтора десятка писем и телеграм, отследить “битые” алгоритмы и пофлиртовать со Смородиной в буфете.

Однажды Носов застает, как Невский старательно втолковывает Хомякову:

- Если мы научим ее производить анализ позиции в то время, пока ее соперник соображает над своим ходом, это будет прорыв.

Хомяков ничего не имеет против.

- Это почти в два раза сократит затраты времени на обдумывание хода, — уверен Невский.

- Пожалуй, — соглашается Хомяков.

- И когда соперник двинет фигуру, у “Кассандры” уже будет готовый ответ.

- Тебе звонил Жданов, — бросает Хомяков Носову.

Жданову нужно одно — матч-реванш с “Кассандрой”. Он утверждает, что на этом настаивают читатели “Ленинской правды”, но не менее вероятно, что издатели газеты просто решили повторить недавний успех.

Носов предполагает, что в этот раз Невский окажется более сговорчивым, но профессор впадает в ступор. Он переглядывается с Хомяковым, теребит полы халата, нервно покашливает. Что его гложет? Неужто он опасается, что “Кассандра” ошибется и “зевнет” детский мат?

- Мне бы не хотелось, чтобы “Кассандра” показалась кому-то всемогущей, — печально произносит он. — Потому что на самом деле это не так.

Носов чешет в затылке.

- А еще вот что, — поникшим голосом продолжает Невский. — Раньше “Кассандра” принадлежала Институту. И мне. И Хомякову. А теперь она ваша, Носов. И этого Жданова. И Первенчука, к примеру. И всех тех, кто старается ее переиграть.

Рехнулся, думает Носов. Ну да ладно. Внятного “да” или “нет” он от Невского не получает, и вновь берет ответственность на себя. Он перезванивает Жданову и дает свое согласие.

Все начинается по-новой, но в этот раз не так гладко. “Кассандру” скомпрометировали. Еще Первенчук в одной из своих статей в “Ленинской правде” указывал на то, что машина не умеет различать жертву и ошибку. Другими словами, “Кассандра” срубит незащищенную фигуру и не обратит внимания, что ей грозит мат.

В дебюте матча “Кассандра” соглашается на классический ферзевой гамбит и на долгое время теряет контроль над центром доски. Пользуясь этим соперник проводит несколько хлестких атак, и машина оказывается в осаде.

Невский берет отпуск на месяц, словно не в силах наблюдать за разгромом. Носову, который слабо разбирается в том, что происходит на доске, положение кажется небезнадежным, однако Хомяков с горечью признается, что все кончено. “Кассандра”, отринув все прогнозы, сопротивляется из последних сил, теряет одну фигуру за другой, ее короля загоняют все глубже в угол. Теперь уже и Носову все понятно.

“Кассандра” не умеет сдаваться, но и ее программисты не имеют права этого сделать. Общественность желает довести дело до конца, утвердить свое превосходство, поставить точку. И это происходит.

Конец лета. Звенящий от жары, тягучий август. Невский возвращается из отпуска посвежевшим, улыбчивым.

- Был на даче, — рассказывает он. — И вот вам, Носов, загадка. Все мы знаем, что вы не ахти какой игрок в шахматы, и, предположим, вам предстоит провести два матча. Один со мной, а второй — с Хомяковым. Первый играете черными, второй белыми. Внимание, вопрос: что вам нужно сделать, чтобы выиграть по крайней мере одну из игр или же свести обе к ничейному результату? — Он понимает, что не дождется версий от Носова, поэтому продолжает без паузы: — А нужно вам, Носов, поступить так: ходы, которые делаю я, вы повторяете в игре против Хомякова, а ходы Хомякова — в игре со мной. Получится, что не вы играете против каждого из нас, а мы с Хомяковым играем друг против друга. Таким образом, одну игру вы точно выиграете, или же будет две ничьи.

- “Кассандра” проиграла второй матч, — говорит Носов.

- У нас будет шанс реабилитироваться.

- Простите?

- Мне написали из Стокгольма. Это в Швеции, Носов, чтоб вы знали.

- Я знаю, где находится Стокгольм.

- Так вот, — Невский вновь мрачнеет, и Носов понимает, что его печаль и нервозность никуда не делись. Даже отпуск не помог. — Нас зовут поучаствовать в первом в истории чемпионате среди шахматных компьютеров.

Немая сцена словно выписана из третьесортной комедии положений.

- Я схожу за шампанским, — говорит Хомяков.

- А “Кассандра” справится? — спрашивает Носов.

- А вы, Носов, справитесь? — спрашивает Невский.

- Почему я? — спрашивает Носов.

Невский терпеливо разъясняет: очевидно, что транспортировать в Швецию “Кассандру” не представляется возможным, для этого, наверное, понадобится авианосец. Регламент турнира таков, что в Стокгольме на телефоне сидит полномочный представитель команды-участницы и делает ходы, которые ему передают из лаборатории. В московской лаборатории при этом находится бдительный швед из числа организаторов, который следит за тем, чтобы программисты не вмешивались в игру машины. “Кассандра” — механизм, и в ее сложнейших потрохах в любой момент может произойти страшный сбой. Лучше, чтобы в такой момент рядом с ней дежурили компетентные специалисты. Намек был яснее ясного.

- А я что? — дураковато спрашивает Носов.

- А вы поедете в Стокгольм, — отвечает Невский. — Работа не бей лежачего. Передвигать те фигуры, которые мы вам скажем, и передавать нам по телефону ответные ходы соперников.

Стокгольм для Невского то же самое, что, допустим, Плутон — территория за гранью не только привычной географии, но и воображения. Добраться туда — это еще полбеды. На какое-то время ему предстоит поселиться там, и каждое утро просыпаться в чужом городе среди людей, которые не говорят на его языке. И кроме того, как ни крути, но он окажется на переднем краю, а Невский с Хомяковым отсидятся в тылу. Носов не понимает, как ему быть — пугаться или злиться.

- По секрету мне шепнули, — доверительно сообщает Невский, — что там будет бесплатный бар.

Носов отправляется в буфет и за чашкой прозрачного чая старается смириться с мыслью, что ему предстоит покинуть жаркую, будто натопленную, Москву. Если честно, он не планировал оставлять родной город до глубокой старости. Любая отлучка из столицы, которая видится ему идеальным укрытием, чревата для Носова потерей внутреннего равновесия. В детстве, когда родители ссылали его в пионерский лагерь или деревенскую глушь к рачительной бабушке, он чувствовал, будто лишился важного условия своего несложного счастья. Москвич до мозга костей и кончиков волос, Носов болезненно реагировал на смену координат, часовых поясов и пейзажей. Незнакомые города были непригодны для жизни, как свалки или радиационные пустоши. Стокгольм и вовсе виделся ему арктическим адом, где негде скрыться от тяжелых ветров и пронзительного холода. Не командировка, а крестный ход какой-то.

В лаборатории компанию Невскому и Хомякову составляет щупловатый тип в черном вязаном свитере — это при нынешней-то жаре. Сначала Носов принимает его за очередного заинтересованного посетителя, но потом замечает, что тот занимает слишком много места. К нему приковано все внимание, и все от него чего-то ждут. Тип посмеивается и кивает, но Носов улавливает, что Невский недоволен этим нежданным визитом. Гость не относится к научному сообществу — что-то в наглом и властном взгляде подсказывает, что он “выше всего этого”. И выше всех их вместе взятых. Гость салютует Носову. Невский с несвойственной застенчивостью вещает:

- …Несмотря ни на что, машину нельзя предсказать до конца. Вернее, есть масса нюансов, которые сложно учесть все разом. Приведу пример. ЭВМ знает, что ферзь — самая сильная фигура. Но вначале партии это приведет к тому, что машина бросит ферзя в самое пекло игры, где он моментально угодит в ловушку. Вот и приходится делать так, чтобы ЭВМ не подозревала о существовании ферзя в дебюте, исключить его из поля зрения…

- Вы мне скажите, профессор, — дружелюбно перебивает тип в вязаном свитере, — скажите честно и откровенно — сможет ли ваша машина завоевать первое место?

- К сожалению, — сглотнув, отвечает Невский, — знать наверняка этого никому не дано. Я даже примерно не представляю, в какую силу играют наши будущие соперники. У меня есть лишь обрывочные сведения.

Гость трясет головой.

- Постойте. Но ведь нет же. Вы знаете это наверняка. Почему? — усмехается он. — Потому что, как мне доложили, вы дали свое согласие на участие в этом турнире.

Чекист, понимает Носов.

- И что же? — спрашивает Невский.

- А то, что если вы согласились участвовать, значит, вы уверены, что ваша машина…

- “Кассандра”, — раздраженно подсказывает Невский.

- Да, “Кассандра. Вы, кстати, знали, что Кассандра — это предвестница беды? Так вот, получается, вы уверены, что “Кассандра” станет победительницей турнира. Потому что зачем еще в нем участвовать? Ведь не для того, чтобы опозориться?

Особист смотрит прямо и навылет. Немощный и настойчивый, он напоминает престарелого рахитичного императора, который капризничает в присутствии своих безвольных подданных.

- Не совсем, — уклончиво отвечает Невский. — На самом деле турнир — это лишь повод, чтобы, как говорится, подвести промежуточные итоги развития вычислительной техники. Наметить перспективы. Определить…

- Кто лидирует, а кто отстает, — вставляет особист.

- Нет. Определить, куда двигаться дальше.

Собеседник скрещивает руки на груди.

- Это все философия, товарищ Невский, — эта смена интонации отрепетирована, но звучит все равно внушительно. — Факт в том, что вы собираетесь участвовать в международных соревнованиях в качестве представителя СССР. Наравне, например с представителями США.

- Причем здесь…

- А я объясню, — перебивает чекист. — Мы послали Гагарина в космос. Они — высадили Армстронга на Луну. Теперь передовая — это вычислительные технологии. Мы не можем уступить здесь ни одной пяди земли. Не можем показать, что мы слабее или в чем-то хуже. На этом фронте нам нужна только победа. Снова спрашиваю вас: вы сумеете ее обеспечить?

Невский вынужден смириться, что его, как старую клячу, погоняет нахрапистый барчук.

- Мы сделаем все возможное, — обещает профессор.

- И мы вам поможем, — расплывается в улыбке особист. — Уже имеется договоренность с руководством Института, что вас освободят от иных должностных обязанностей, и все рабочее время вы сможете посвятить усовершенствованию “Кассандры”.

Как будто Невский занимался чем-то другим.

- Материальной базой, — продолжает чекист, — вас обеспечат сполна, можете за это не беспокоиться. Проект на особом счету, и те, кто в нем задействован, — тоже. Но поймите меня правильно, разочарованию моего начальства не будет предела, если “Кассандра” уступит в Стокгольме. Нам нужно только “золото”.

Носов не верит своим ушам. Еще полчаса назад у них была полная власть над “Кассандрой” — над ее настоящим и будущим. Но все переменилось: какой-то скорый на расправу хам ставит им условия.

- Это похоже на ультиматум, — произносит Невский.

- Еще кое-что, — не слышит особист, — в Стокгольм мы отправим своего человека. Вы втроем останетесь при “Кассандре”.

Носов отчасти испытывает облегчение, однако ему некомфортно оттого, что вновь все решили за него. Неожиданно Невский решает упереться рогом:

- Это невозможно, потому что в регламенте четко сказано: в Стокгольм должен прибыть один из авторов программы.

- Не проблема, — тут же находится с ответом особист. — Мы устроим к вам на работу одного из наших ребят.

- Нет, нет, нет, — Невский всерьез вознамерился нарушить планы чекиста. — Все знают, кто программирует “Кассандру”. Об этом неоднократно говорилось в “Ленинской правде”.

Чекист застывает с недовольной гримасой на лице. Носов так и стоит у двери, потому что заняты все стулья.

- И речи не может быть о том, чтобы отправить молодого ученого, — чекист бросает взгляд на Носова, — в капиталистическую страны без сопровождения. Это слишком опасно. — Особист удрученно вздыхает. — Придется поехать с вами.

Положение Носова ухудшается.

- Тем более, — вспоминает чекист, — что я в каком-то смысле причастен. Я был одним из тех, против кого играла “Кассандра” в матче по переписке. Сказать, что я был впечатлен — это ничего не сказать…

Носов стягивает с себя лабораторный халат и, хотя до окончания рабочего дня еще пара часов, уходит, ни с кем не прощаясь. Теперь, если они неудачно выступят в Стокгольме, и Комитет закроет проект, Невский во всем обвинит его. До отъезда в Швецию остается три недели. Носов идет в книжный магазин и покупает самоучитель по игре в шахматы.

Комитетчик Гончаренко — настоящий шпион. От него устойчиво пахнет табаком, но Носов ни разу не видел, чтобы он курил. По пути в Стокгольм он заводит разговор о своей супруге — но при этом не носит обручального кольца. Согласно легенде, они с Носовым незнакомы. Гончаренко следует в столицу Швеции исключительно как турист, увлеченный шахматами. Этого у комитетчика не отнять. На протяжении нескольких часов он в подробностях рассказывает Носову о своей несостоявшейся карьере гроссмейстера. Он признается, что с замиранием сердца следил за матчем “Кассандры”, и в Стокгольме будет болеть изо всех сил.

Гончаренко явно вызывает Носова на разговор, задает наводящие вопросы о “начинке” ЭВМ и стабильности ее исходного кода — старается вызнать то, в чем ему отказал Невский. Носов отмалчивается, потому что такую информацию профессор ему не доверил бы. Гончаренко уважительно качает головой:

- А вас, товарищ Носов, не так просто расколоть.

Самолет заходит на посадку в кромешной темноте. Раннее скандинавское утро. Носова встречает широкоплечий швед с табличкой “Comrade Nosoff”. Сквозь немощный рассвет на урчащей малолитражке они едут в теплую гостиницу. Гончаренко спешит за ними на такси. В холле висят цветастые афиши, зазывающие на турнир. Из-за стойки ему улыбается гладко причесанный старичок. Носов получает ключи и со своей скромной поклажей поднимается наверх. Номер стерильный, как больничная палата.

Из окна — вид на туманный, продрогший город. Неразборчиво бормочет радио, за стенкой кто-то коротко вскрикивает. Стук в дверь. Гончаренко. Чекист преобразился и посуровел. Налет дружеской бесшабашности слетел с него в одно мгновение. Он упругим шагом проходит мимо Носова в его номер. Осматривает плинтусы, переворачивает матрас, ощупывает абажуры, выкручивает и разглядывает лампочки из люстры.

- Вы, — говорит, словно рубит, Гончаренко, — представляете на этом турнире научное сообщество СССР. На вас лежит высокая ответственность. Передача любой информации по проекту “Кассандра” иностранным гражданам, присутствующим на турнире, является государственной изменой и карается расстрелом.

То, что Гончаренко уполномочен угрожать смертью, почти никак не трогает Носова. Комитетчик напоминает уличного грабителя, который после дерзкого похищения бумажника, предостерегает жертву от обращения в милицию.

- Не исключено, — продолжает Гончаренко, простукивая стены, — что вас попробуют переманить, подкупить, запугать. Обо всех подобных инцидентах незамедлительно сообщайте мне и не поддавайтесь панике.

Комитетчик распахивает окно и по пояс высовывается наружу.

- Все чисто, — сообщает он браво. — Вопросы есть?

Носов не отвечает. Гончаренко уходит, не затворив дверь, словно оставляя за собой право вернуться в любой момент. Носов в одиночестве завтракает в шумном и жарком, как заводская столовая, ресторане. Ему страшновато поднять взгляд на окружающих постояльцев, словно они могут почувствовать его уязвимость. В полдень он входит в переполненный конференц-зал: “подковой” расставлены столы с шахматными досками, на каждом — по два телефонных аппарата. На сцене — большая демонстрационная доска для трансляции ключевых партий. Носова перехватывает дама “в теле”, вручает ему опознавательный бейдж, на котором значится его фамилия с щеголеватой удвоенной “f” и чуть ниже: “Soviet Uvion. Cassandra”. Дама ведет его к стойке регистрации.

Здесь толпятся и галдят вихрастые люди в безвкусных галстуках и роговых очках. Иностранная речь забивает уши, как вата. Носова просят заполнить какую-то анкету, дежурно расспрашивают о том, как прошел полет и на какое место он рассчитывает. Он отделывается вежливыми фразами и озирается в поисках Гончаренко.

Стеснительный коренастый швед произносит вступительную речь на небезупречном английском. Его почти никто не слушает — представители команд толпятся возле турнирной таблицы, переговариваются, взвешивают шансы. Носов выглядывает из-за чужих спин. “Кассандре” предстоит сыграть четыре матча за четыре дня: сангличанином “Хаосом”, немецкой ЭВМ “Страус”, турецким “Персом” и американской машиной “Герцогиня”.

Организаторы вызывают к барьеру пары соперников. Несколько часов Носов проводит в томительном ожидании своей очереди. Из-за духоты и грохота иностранных акцентов у него кружится голова. Чтобы отвлечься, он бродит между столами, делая вид, что интересуется партиями. Из разговоров он понимает, что здесь каждый первый без стеснения претендует на “золото”.

Наконец кто-то выкрикивает его имя, и он направляется на голос сквозь пелену табачного дыма. Противник дожидается Носова, присев на край стола — аккуратный, плешивый мужчина с неприкуренной сигаретой.

- Генри, — говорит он.

Они пожимают руки и усаживаются за стол. Носов звонит в Москву. Трубку берет Хомяков, но Невский тут же отбирает ее и шепчет:

- Они прислали сюда какого-то викинга… Борода по пояс, зовут Олаф, кулачищи как пивные кружки… Я уже чувствую себя жителем разоренной европейской деревни. Ходит, вынюхивает, пытает Хомякова…

Невский, должно быть, оскорблен тем, что кто-то контролирует “Кассандру” и сомневается в ее способностях. И он, разумеется, сгущает краски. Носов представляет, как чуждо и неуютно сейчас этому “викингу”, потому что тоже самое испытывает и он, Носов.

- С кем у нас игра? — спрашивает профессор.

- Английская ЭВМ “Хаос”.

Невский невесело присвистывает.

- Это серьезно. Даже слишком. Я видел несколько ее партий.

Невский замолчал, словно намекает: Носову лучше не знать, что именно он видел. Согласно жребию, за белых играет “Кассандра”. Невский сообщает волю “Кассандры” Носову, судья фиксирует ход в протоколе, Носов не слишком уверенно двигает пешку в центр и запускает секундомер. На все про все у московской ЭВМ и “Хаоса” четыре часа. Англичанин Генри удовлетворенно кивает, словно наперед знал, чего ожидать от “Кассандры”, и несколько раз повторяет координаты хода в трубку.

Проходит несколько минут — и “Хаос” в далеком Оксфорде делает ответный ход. Вязкая схватка за центральные поля пока что не сулит преимущества ни одной из сторон. “Хаос”, как видится Носову, излишне маневрирует легкими фигурами. “Кассандра” грешит ненужными разменами. Генри вертит в пальцах сигарету, то закладывает ее за ухо, то припадает к ней крупным носом.

Вокруг их столика постепенно смыкается кольцо наблюдателей. Заметив, что “Кассандра” не из робкого десятка, зрители принимаются наводить справки у Носова — о “карьере” ЭВМ, ее вычислительной мощности и процессе программирования. Гончаренко может быть спокоен: даже если бы Носов был посвящен в то, что из себя представляет машина, языковой барьер не позволил бы ему рассказать обо всем в деталях. Он отделывается общими фразами и честно признается, что он лишь рядовой помощник. Про него скорее всего думают, что он невероятно скромен.

Англичанин Генри сосредоточенно разглядывает позицию на шахматной доске, словно играет он, а не машина. “Кассандра” медленно, но верно оттесняет черных в угол, не считаясь со статусом фаворита, который ошибочно приписали “Хаосу”.

- А это интересно… — приговаривает Невский на другом конце провода. — И, главное, неожиданно… Пусть сейчас попробует выкрутиться… Мы ему устроим Балаклавскую битву.

И вдруг — что-то идет не так. Носов чувствует это по напряженному молчанию в трубке. “Кассандра” думает слишком долго. Носов помнит: машине известно о лимите времени. Имеющиеся у нее минуты она распределяет равными долями между ходами. При этом дебют дается гораздо проще: ей заранее известны основные способы начать партию, она просто подбирает самый удачный ход и при всем желании не сможет ошибиться. Самая трудозатратная часть матча — миттельшпиль. На доске множество фигур, они располагаются в непривычных для машины местах, и приходится просчитывать варианты для каждой из них, чтобы по крайней мере удержать преимущество. В концовке же “Кассандра” обыкновенно ведет игру уверенно и скоро: вычислить варианты для уцелевшей пары пешек и одинокого короля гораздо легче, чем для полного набора фигур.

И сейчас, когда развязка крайне близка, когда даже несведущий Носов видит, что положение черных безнадежное, — “Кассандра” впадает в тугодумное оцепенение, как если бы замыслила крайне эффектную комбинацию или усомнилась в очевидности финала. Она делает ровно те ходы, которые от нее все ждут, но тратит на каждый по пятнадцать-двадцать минут, тогда как на таймере остается меньше часа. Если время выйдет, “Кассандре” засчитают поражение.

- Что происходит? — спрашивает Носов у Невского.

- Я не знаю. Мы выясняем.

Чуть позже Невского на переговорном посту сменяет Хомяков.

- Плохо дело, — констатирует он. — В Москве наступила полночь, и часы “Кассандры” обнулились. Сейчас, по ее представлениям, она играет начало партии, а значит, у нее полно времени.

- А нельзя уговорить ее поторопиться? — спрашивает Носов.

- Профессор не решится, — отвечает Хомяков. — Чтобы не сделать еще хуже.

- Куда уж хуже, у нас осталось полчаса.

Носов и не заметил, как пролетело время. А еще он не заметил, как из пассивного посредника превратился в эмоционального болельщика. И даже больше того — у них с “Кассандрой” было одно намерение на двоих. Одна доля. Одна ночь. Он делал то, что она ему говорила, и это укрепляло их взаимопонимание и родство.

Носов оборачивается и видит у себя за спиной Гончаренко. Интересно, чего комитетчику хочется на самом деле — чтобы “Кассандра” проиграла или выиграла? Англичанин Генри больше не смотрит на доску, а пялится на часы. Судья глядит на Носова сочувственно.

- Ладьей на последнюю горизонталь! — кричит в трубку Хомяков.

“Кассандра” совершает чудо — она форсирует мат, когда на часах остается меньше десяти минут. Генри вздыхает, пожимает Носову руку и с облегчением закуривает.

Носов просыпается в полодиннадцатого и понимает, что позабыл завести будильник. Матч со “Страусом” должен был начаться полчаса назад. Он все погубил. Невский его распнет. В наспех застегнутой до середины груди рубахе он несется через лестничные пролеты в конференц-зал, врывается внутрь, расталкивает зевак (зрителей прибавилось в сравнении со вчерашним днем), хватает за плечи уже знакомую даму в теле. Дама не выказывает удивления и сопровождает Носова к столу, за которым дремлет крючконосый немец. Появляется рефери и уведомляет Носова, что он опоздал. Регламент турнира дает возможность участникам взять получасовую паузу на устранение технических неполадок в машине. Эти полчаса идут “в счет” опоздания Носова.

Невский, который поджидает своего подчиненного на телефоне, взбешен. Он шокирован рассеянностью Носова.

- Теперь, если “Кассандра” начнет сбоить, — шипит он, — все кончено.

Носов старается отдышаться после лестничного марафона. Он прижимает трубку плечом, застегивает рубашку.

- Я знаю, — говорит он.

- Да откуда вам знать, Носов? Вы же Незнайка!

Белыми играет “Страус”, но “играет” — это слишком сильно сказано. Немецкая машина подолгу соображает над каждым ходом и каждый раз выбирает слабейший вариант продолжения. Крючконосый немец о чем-то кряхтит в трубку, видимо, умоляя своих коллег в Берлине произвести целебную перенастройку алгоритмов. “Страус” тем временем теряет ладью, две пешки и коня.

- Это будет разгром, — возбужденно предвкушает Невский. — Это будет натуральная Курская дуга.

Немец покашливает, качается на стуле, непрестанно теребит нос, словно выполняя сложный ритуал, который обеспечит ему победу. Но ничего не помогает. “Страус” плывет и путается в собственных намерениях: он, к примеру, забывает, что готовил атаку на правый фланг и вместо этого принимается судорожно оборонять никому не нужную пешку.

Суетливый немец вдруг замирает. Переспрашивает что-то по телефону, а затем разражается энергичным (и наверняка ругательным) спичем. Судья передает Носову: в Берлине неверно сообщили машине предпоследний ход, и “Страус” впал в окончательный ступор. Немцы просят у советской команды шанс заново сыграть данный эпизод, отмотав два хода назад. Если советская делегация откажется, берлинцам будет зачислено техническое поражение. Оппонент смотрит на Носова умоляюще.

- А не жирно им будет? — сквозь телефонные помехи слышно, как вскипает Невский. — Мы им ничего не должны. Пусть сами расхлебывают.

- Послушайте, — старается сбить его раж Носов. — Возможно, нам стоит согласиться.

Невский теряет дар речи. Пользуясь моментом, Носов тараторит:

- Это окажет серьезное впечатление на судей. Навязать немцам техническое поражение легче легкого, но это очень неспортивно.

- Носов, — произносит Невский. — Если что-то случится с “Кассандрой”…

- Я помню. We are agree, — говорит он арбитру.

- Данке шон, данке шон, — улыбается немец.

- Носов, вы идиот, — рычит Невский в трубке.

Противника эта отсрочка не спасает. “Кассандра” рвет и мечет, защита немцев расползается по швам. “Страус” агонизирует в жестоком цейтноте, крючконосый немец роняет короля.

- Победа, — говорит Носов в трубку.

На Носова набрасываются со всех сторон. “Кассандра” выбивается в лидеры, и с ним стараются свести перспективное знакомство. Ему суют визитные карточки, заводят разговоры о прошедшей партии, лезут с микрофоном. Он принимает по возможности независимое выражение лица и ретируется из игрового зала. В холле его настигает низкорослая блондинка, лучащаяся нордической белизной: бледное лицо, голубоватые глаза, ослепительная платина шевелюры. Ее английский еще хуже, чем его, и все-таки он ее понимает. Она журналистка, но ей не нужно от него интервью. А что нужно — она объяснить не может. Он совсем не похож на тех, кто остался в зале, говорит она. И в то же время он здесь явно неслучайно.

- My name is Helga, — запоздало представляется девушка.

Носов окрылен легкой победой над “Страусом”, и в этот миг краткого всемогущества его подмывает насолить Гончаренко — прилипчивому инквизитору, настойчивому нюхачу, который одним своим присутствием омрачает победное торжество. А еще его захватила чарующе-гипнотическая миниатюрность журналистки, теплота ее неподвижного взгляда, обезоруживающая наивность. Но путь к выходу из отеля уже отрезан — из конференц-зала показался Гончаренко, у него взгляд родителя, которому не нравится, что его ребенок до сих пор не в кровати.

И скрыться от этого требовательного взгляда можно только в закрывающихся створках лифта. Носов увлекает за собой послушную Хельгу, Гончаренко бросается следом, но двери сходятся почти перед его носом. Кабина плавно ползет вверх, девушка смотрит вопросительно, она, наверное, полагает, что Носов намеревается затащить ее к себе в номер. Лифт прибывает в пункт назначения, и Носов тут же нажимает кнопку первого этажа. У чекиста натренированный нюх, нет сомнения, что беглецам не скрыться в гостиничных коридорах. Остается надеяться, что Гончаренко не стерпел и отправился в погоню по лестнице или на другом лифте. Так и есть — в холле непривычное безлюдье. Носов и Хельга, словно Ромео и Джульетта, спешат выскользнуть из-под мраморных сводов и не встречают препятствий. Носова пьянит внезапная свобода и бесхозный Стокгольм — заасфальтированный рай, бездонное Зазеркалье, прохладная Вальгалла.

Они бросаются сквозь автомобильный поток. Причитают клаксоны, из окна автобуса на них пялятся белокурые школьники. Носов и Хельга спускаются в метро, под землю, будто опасаются попасть под ковровую бомбардировку.

Оторвались. Гудящий состав по широкой дуге несет их прочь, все дальше и дальше, все глубже и глубже. Они выходят на поверхность полчаса спустя и оказываются в тихом квартале, где расхаживают пенсионеры и на приколе стоят тяжелые дорогие автомобили. Носов в рубашке и тонком пиджаке моментально коченеет. Они спешат в невзрачную кофейню, заказывают горячительное.

Носов вглядывается в Хельгу. Она младше его, но это не придает ему веса или солидности. Он чувствует себя потерянным там, куда она его привела. Они походят на Гензель и Гретель, которым еще предстоит знакомство с ведьмой из пряничного домика.

Им приносят коньяк, они смущенно пьют, закусывают лимоном. С их английским не стоило надеяться на продуктивную беседу, но никого это не смущает. Первым делом Хельга спрашивает, кто был тот мужчина, от которого они убегали в холле. Носов без зазрения совести врет, что, мол, это егоколлега и наставник, который старается держать его, Носова, в ежовых рукавицах. Лучше так, чем признаться, что тебя на коротком поводке тянет полковник (или кто он там) КГБ.

Далее, Хельга рассказывает, что она тоже шахматистка, точнее, бывшая шахматистка, сейчас она больше увлечена журналистикой, чем шахматами, но нельзя сказать, что написание статей дается ей лучше. Она не унывает и старается искать пригодные для себя темы. Например, чемпионат мира среди шахматных ЭВМ.

Носов, в свою очередь, чистосердечно признается, что до этого момента пребывание в Стокгольме было для него мукой. И это не дешевый флирт. Здесь нет никого, кто был бы с ним заодно. Одни противники. Игровые или идеологические. И “наставник” Гончаренко. Его разлучили с Москвой и “Кассандрой” против его воли.

Девушка считает, что “Кассандре” по силам завоевать первое место на турнире. Она извлекает из сумочки блокнот, в нем записи шахматных партий — стройные ряды ходов, некоторые из них помечены вопросительными или восклицательными знаками, а также обведены в кружок или подчеркнуты. Игру с “Хаосом” Хельга называет запоминающейся. Носов поддакивает ей изо всех сил — игра с англичанином запомнилась ему лишь крайней нервной концовкой. Хельга обещает Носову, что опубликует восторженный отзыв о “Кассандре” — и вышлет ему экземпляр газеты. Она записывает его адрес, вырывает листок из блокнота и демонстративно помещает его в нагрудный карман.

- Don’t forget, — чеканит Хельга.

В кафе работает телевизор, показывают героический военный фильм, но звук картины “заменен” мелодией музыкального автомата, что, как наказанный ребенок, стоит в углу зала. Под тягучую, словно усталый выдох, песню на экране падают, как подкошенные, солдаты, взрываются танки, и главный герой отчаянно отступает через минное поле — безоружный, раненый, но все еще бравый и с нерастрепанной прической.

Хельга накрывает руку Носова своей ладонью. Официант приносит еще две рюмки коньяка. Носов вспоминает, что у него совершенно нет местных денег, и расплачиваться придется Хельге. Главный герой, все-таки уцелевший после жестокой батальной сцены, снова рвется в бой и штурмует блиндаж противника, орудуя саперной лопаткой и кулаками. Музыка, что все еще льется из автомата, делает его образ до нелепости печальным, словно его принудили спасать тысячи жизней и подавать пример доблести.

Стокгольм настолько чужд Носову, что у него даже не хватит смелости поцеловать здешнюю девушку. Очаровательная и магнетическая Хельга для него как неодушевленный предмет.

- Я женат, — врет он ей по-русски, но Хельга все понимает. И может быть, даже верит.

- Checkmate, — говорит она.

Оператор турецкого автомата “Перс” походит на индийского раджу — смуглолицый, полный, с увесистой серьгой в ухе. На Носова он смотрит как на подчиненного — с пренебрежением и упреком, будто тот нагло игнорирует его приказ немедленно сдаваться. Уже в дебюте партии “Кассандра” уступает пешку, однако Носов не падает духом — время отыграться еще есть.

- Он весь на нервах, — сообщает Хомяков по телефону про Невского. — Говорит, что “Кассандра” сама не своя.

Носов не разделяет упаднических настроений своих московских коллег, но все-таки соглашается с тем, что машина сегодня как будто скромничает, стеснительно умалчивает о своих достоинствах, как деревенская кокетка.

- И что это такое было вчера? — слышит Носов голос Гончаренко над ухом.

- У меня было свидание, — шепчет он через плечо.

- Такими темпами, товарищ Носов, — леденеет голос чекиста, — свидания у вас будут только в местах не столь отдаленных.

“Кассандре” объявляют шах. Она не без труда ускользает от атаки, жертвуя немощного слона.

- Черт знает что, — говорит Хомяков сквозь телефонные помехи.

Раджа смотрит на часы, будто рассчитывая после незатратной победы еще успеть по делам.

- Вашей ЭВМ пора прийти в себя, — комментирует Гончаренко за спиной у Носова.

“Перс” наступает, с энтузиазмом прессингует. “Кассандре”, кажется, уже не стоит надеяться даже на ничью. Соперник вполне может взять ее измором, но вместо этого словно хвастается талантами — маневрирует, таранит, загоняет в угол.

Раджа внимательно глядит на Носова — он явно ждет, что русские сдадутся. Носов уже мало что понимает. Он ищет взглядом Хельгу, но если она и присутствует среди зрителей, то где-то за пеленой табачного дыма.

“Перс” ходит пешкой — чудится, что он тянет время, дразнит соперника, экспериментирует. Но зрители дружно вздыхают, раджа усмехается, судья откидывается на спинку стула. Запредельное изящество хода, которое становится очевидным даже для Носова, — это соломинка, что ломает хребет терпеливой “Кассандры”.

- g4-g5, — передает Носов в Москву.

Повисает пауза.

- Хочу заметить… — начинает Хомяков, но трубку у него выхватывает Невский.

- Носов, — тарахтит он, — они что, издеваются над нами? Машина не в состоянии сделать такой ход — я вам это гарантирую. Послушайте меня, Носов. Эти ваши турки — они мошенники. Я не знаю, как они умудрились это провернуть, но теперь мне все ясно. Дело не в “Кассандре” — она предпринимает все, что может. Дело в “Персе”. Он слишком хорош. Невозможно хорош.

- Но… — Носов думает, что поражение затмило разум Невскому, и он ищет способ оправдаться.

- Носов, вы помните, Первенчук рассказывал нам про “Турка”? Помните? Так вот, “Перс” — это и есть “Турок”…

И будто щелкает выключатель. Восторженный гомон затухает и сменяется подозрительными шепотками. Судья поднимается из-за стола и нависает над доской, будто так лучше видно. Раджа бросает несколько фраз в трубку, затем тоже встает и удаляется в сторону уборной. Невский на другом конце провода что-то лопочет об осаде Шипки.

Проходит полчаса. Наблюдатель в Стамбуле рапортует, что махинация авторов “Перса” раскрыта: они подключили к терминалу местного гроссмейстера, который подменял ходы машины. Сам по себе “Перс” оказался маломощной ЭВМ, что не до конца знала шахматные правила. Турки хотели победить на турнире и получить правительственный грант.

Раджа сбежал — его нет ни в уборной, ни в гостиничном номере. “Персу” засчитывают техническое поражение. Инцидент со стамбульскими мошенниками навел порядочного шума, но лишь добавил баллов турнирной интриге. Носов изможден. Он ненавидит всех и каждого: Гончаренко за его утомительную бдительность, Невского за то, что командировал его в Стокгольм, противников — за то, что могут отобрать у него “Кассандру”.

Проводник машинной воли, исполнительный подопечный институского начальства, Носов лишен возможности проявить инициативу. Странно: ранее такое положение дел его полностью устраивало, но сейчас он почти взбешен. Он вспоминает давнишнюю тираду Невского:

- Человек учится, запоминая: названия городов, имена людей, даты их подвигов или, предположим, номера химических элементов в периодической системе. Но машина — машина учится, забывая. Если она сделает неверный ход, то есть ошибется — ей следует немедленно забыть его, чтобы не повторить свою оплошность в одной из следующих партий. И это сработает — ЭВМ ничего не будет знать о существовании ошибочного варианта хода… Вы понимаете, Носов, или нет? “Кассандра” помнит только хорошее, таково ее свойство.

Носов поднимается к себе в номер и бесполезно листает рекламные брошюры. Он не знает, где именно ошибся, но последствия этой ошибки налицо — присутствие Гончаренко, вынужденное одиночество в гладком и холодном, будто гробница, городе, — все это напоминает суровый приговор, вынесенный незадачливому нарушителю закона.

Невский, любивший занудно философствовать, однажды сказал, что воспитывать в машине нужно не “ум”, а интуицию. Для спортсменов игровое чутье — первейший элемент продуманной стратегии. Шестое чувство подскажет опытному игроку, когда надо отступать или атаковать, и вообще — есть ли смысл сопротивляться. Машина же никогда не доверится интуиции, для нее победа или поражение — математически рассчитанный результат.

Где-то далеко взвывает сирена. Наверняка учебная — в этом стерильном городе не случается подлинных бедствий.

С точки зрения “Кассандры” у московской команды программистов все идет как надо. До чемпионства остался один шаг. Ни одной осечки, если не считать разгильдяйства Носова.

Но с точки зрения человека — мнительного и потерянного Носова — что-то идет не так. И ничего с этим уже не поделаешь.

Самому себе Носов напоминает удрученного смертника. Последнее утро — из окна видно, как клубится и вспухает непроницаемый шведский смог. Последняя трапеза — подают глазунью, бекон, фрукты, крепкий кофе, словно опасаются, что арестант закемарит на электрическом стуле. Последняя воля — увидеться с Хельгой, но в этом желании ему отказано. Девушка обиделась и не хочет его видеть.

А вот и палач — обаятельный крепыш, широкоплечий задира. Ученого в нем выдают только нелепые очки, которые постоянно спрыгивают с переносицы, словно стараются покинуть пределы этого атлетического образа. Они пожимают друг другу руки. Приходится позировать фотокорреспондентам, которые не могут упустить шанс запечатлеть двух лидеров, по совместительству — принципиальных соперников.

Американец невпопад начинает рассказывать о том, почему их ЭВМ называется “Герцогиней” — оказывается, проект спонсирует особа голубых кровей родом из Европы, которая настолько скромна, что запретила программистам называть машину своим именем и согласилась обозначить лишь титул.

- I see, — отвечает Носов.

Игра “Герцогини” и “Кассандры” транслируется на демонстрацинной доске. Фигуры замерли в напряженном ожидании.

- Проверка связи, — говорит Носов в трубку.

- Связь у нас с вами, Носов, изумительная, — чеканит Невский. — А знаете почему? Потому что по такому поводу Комитет выделил институту отдельную бесперебойную линию. Полагаю, это неспроста. Так что не вздумайте травить мне политические анекдоты, Носов.

Носов вздыхает. Его и американца окружают плотным кольцом. Галдят, препираются, делают ставки, как на лошадей или рулеточные номера. Что будет дальше? Он не знает. И Невский, судя по всему, тоже не знает. Общая неосведомленность объединяет всех зрителей и участников турнира в своеобразный клуб по интересам. Члены этого клуба ждут чуда. Ждут, что их надежды будут оправданы. Ждут, что они окажутся причастными.

- е2-е4, — говорит Невский.

Носов делает ход. “Герцогиня” отвечает. “Кассандра” осаждает центр доски, методично и планомерно добиваясь позиционного преимущества. “Герцогиня” отмалчивается, тушуется, терпит. Противники затеяли спокойную, почти заунывную игру, но это затишье перед бурей.

Советская ЭВМ бросает пробный шар — отправляет в прорыв по флангу своего слона, но “Герцогиня” контратакует пешками, вынуждая “Кассандру” смиренно отступить. Затем уже американская машина робко прицеливается дальнобойной ладьей, но соперник расставляет умелую ловушку, от которой “Герцогиня” ускользает в последний момент.

Положение дел резко меняется, когда “Кассандре” удается утвердить в центре доски своего коня. Он становится энергетическим центром дальнейших атак и серьезной головной болью для американцев. “Герцогиня” вынуждена пожертвовать пешку, чтобы восстановить позиционный паритет — с этого момента преимущество “Кассандры” уже нельзя игнорировать, а “Герцогине” уже нечего терять.

Американская ЭВМ предпринимает отчаянную попытку штурма, форсируя развязку и бросая в бой свои немногочисленные резервы. Наблюдатели разочарованно качают головами: как только иссякнет это безумство храбрых, для “Герцогини” все будет кончено. “Кассандре” нужно лишь удержаться на стратегических высотах, переждать шквал атаки.

Американец рассеянно улыбается. В Москве тихо и приятно вечереет. Безликий Стокгольм, будто угловатый айсберг, дрейфует в океане смога. Носову грезится, как он ранним утром садится в самолет и взмывает в сторону позолоченного неба. Его никто не встретит в Домодедово, и от этого ему сделается хорошо — значит, ничего не изменилось, значит, никто не претендует на его бесполезную судьбу. Значит, он счастлив.

Невский бормочет что-то в трубку.

- Громче, — просит Носов.

Он вдруг понимает, что “Кассандра” уже давно должна была сделать ход. Снова неполадки?

- Что происходит? — спрашивает он у Невского.

Молчание.

- Я пытаюсь понять, — произносит наконец профессор.

У Носова замирает сердце.

- Что такое?

- Пытаюсь понять, зачем она сходила ладьей.

Носов испытывает облегчение — “Кассандра” не “сломалась”. Но тон у Невского такой, словно произошло нечто гораздо худшее.

- Какой ход она сделала? — спрашивает Носов.

- Ладьей на d8.

- Это жертва? — с надеждой спрашивает Носов, хотя знает, что “Кассандра” еще не доросла до таких понятий.

- Нет, — сокрушается Невский. — Это ошибка.

- Она должна сделать другой ход, — говорит Носов и замечает, как треснул его голос.

- Поздно, — отвечает Невский.

- Она проиграет, — паникует Носов.

- Скорее всего.

- Проект закроют.

- Может быть, к лучшему, — флегматично парирует Невский.

- Что?

- Два года мы учили ее играть в шахматы, — рассказывает профессор. — Разжевывали, натаскивали, экзаменовали. А в итоге… Получается, что мы некомпетентны, Носов. Чудовищно некомпетентны.

У Носова словно отобрали билет в безмятежную Москву. Словно пригвоздили к месту. Он не находит слов, чтобы переубедить Невского, и поводов, чтобы остаться за доской. Ему, пожалуй, стоит последовать примеру того турецкого раджи — позорно сбежать от людей, чьи надежды он так нахально обманул.

- Делайте ход, Носов, — говорит Невский.

- “Кассандра” проиграет, — шепчет Носов, прикрывая микрофон трубки ладонью.

- Делайте ход.

Затянувшуюся паузу зрители принимают за очередной элемент интриги и только с еще большим интересом ожидают ответа “Кассандры”.

Носов, будто околдованный злым магом, совершает самоубийственный ход ладьей. Американец поднимает бровь. Свидетели поединка слегка отшатываются от доски, судья смотрит на Носова долгим взглядом, будто давая ему шанс передумать. Затем заносит ход в протокол. Кредит доверия зрителей еще не исчерпан — они, должно быть, полагают, что гениальная “Кассандра” задумала нечто непостижимое, это обдуманный финт, что позволит машине перевернуть все с ног на голову, вырваться из глухой обороны на магистраль скоростной атаки.

Но уже после следующего хода “Герцогини” все встает на свои места. “Кассандра” не оправится от незапланированной потери. И жертва ладьи — лишь досадный зевок, гениальности в нем не больше, чем в самом обычном недосмотре.

“Кассандра” — погибает. Она отбивается изо всех сил, но нанесенный урон подтачивает ее защитные порядки изнутри. ЭВМ не может догадаться о грядущем поражении, однако в ее действиях начинает сквозить почти человеческая обреченность. “Герцогиня” же напротив расправила плечи и орудует фигурами как хирургическими инструментами — препарирует пешечные цепи, отрезает пути отступления, вскрывает оборону.

- Носов, — упавшим голосом обращается к нему Невский, — не забывайте, что машина не умеет сдаваться. Это решение всегда остается за человеком.

Он игнорирует этот намек. “Кассандра” агонизирует и в последнем отчаянном жесте бросает в прорыв фланговую пешку, но та становится легкой жертвой подоспевшего слона. Зрители разбредаются из конференц-зала, оставляя в пепельницах недокуренные сигареты. За окнами намечается безрадостный прохладный вечер.

- Вам нужно перебороть себя и все-таки отправить ей письмо, — говорит Носов в трубку.

Он чувствует болезненное вдохновение и тягу к ранее не интересовавшим его вещам — такое случалось у него во время подготовки к университетским экзаменам. Хотелось посвящать себя чему угодно — подледной рыбалке, настольному теннису, сложению стихов, изучению созвездий — лишь бы не возвращаться к многотомным учебникам с формулами, дифференциалами и аксиомами.

- Простите? — переспрашивает Невский.

- Вам нужно отправить письмо вашей жене, — говорит Носов в порыве внезапного дружелюбия. Наверняка Невский еще тяжелее переживает поражение “Кассандры”. Они с Носовым в одной лодке, застигнутой яростным штормом.

- О чем вы говорите?

- Даже если вы сильно разругались, нужно напомнить ей о себе, — тараторит Носов.

Только сейчас он чувствует, что пересек запретную черту. Он уверен, что Невский капитально вспылит, в его молчании таится буря… Но профессор говорит:

- Мне бы очень хотелось напомнить ей… Но она погибла во время блокады Ленинграда. Я был на фронте. На передовой. В самой гуще. И думать о ней забыл, о Маше. Уверен был, что она успела эвакуироваться, шустрая была. И потому думал только о себе. Каждый день — только о себе. Как бы не ранили. Как бы снаряд не зацепил. Как бы еще одну ночку простоять. И так сильно этого хотел — выжить — что сбылось. Сбылось по самое не хочу. До сих пор сбывается… А почему? Потому что о ней — ни одного словечка не замолвил. Ни одной мысли. Мысль-то у меня, видать, целительная. Но что получается? Если бы я о Маше тогда думал, то выжила бы она, а не я. А если бы думал о нас обоих, то выжили бы оба. А я… дурак.

Где-то хлопает дверь, слышится торопливая английская речь, будто кто-то надиктовывает кому-то текст срочной телеграммы.

Носов роняет короля на доску и пожимает руку американцу. Два часа спустя ему вручают серебряную медаль, а чуть позже он садится в такси и едет в аэропорт. В зале ожидания он смотрит на взлетную полосу сквозь панорамные окна. С ним и вокруг него не происходит ничего важного, и Носову кажется, что теперь так будет всегда. Отгремели шведские грозы, отшумели сенсации, стихли нахрапистые журналисты. Завтра пожелтеют передовицы с новостью о проигрыше “Кассандры”, а послезавтра (а может быть, уже сегодня) кто-то другой будет смотреть на вспухающий смог из окна его стокгольмского номера. Кто-то другой будет мечтать о возвращении на Родину и заигрывать с Хельгой.

В самолете Носов садится у иллюминатора, мимо него между рядами кресел с каменным лицом пробирается Гончаренко. Носов пристегивает ремень и прикидывается спящим. Так проще.

- …Вот что по-настоящему важно, Хомяков, — вещает Невский, — не существует отлаженной программы. Слышите? Ошибки в ней есть всегда, и эти ошибки — результат деятельности нас, программистов. Соответственно, поиск таких ошибок — это и есть процесс отладки. Процесс борьбы с неверными представлениями о том, как программа должна себя вести.

Посмотреть на этих двоих — и можно подумать, что ничего не изменилось. Хомякова, Невского, а заодно и Носова “изолировали” от “Кассандры”, отправили на подмогу конструкторскому бюро, занимающемуся разработкой компактного переносного компьютера. “Кассандру” тоже перепрофилировали — теперь она обрабатывает данные поступающие с Камчатского полуострова и формирует прогнозы вулканических извержений и землетрясений.

Они потягивают чай в буфете, и Носов вспоминает о вечернем занятии в шахматном клубе, который он посещает втайне от коллег. Об успехах на этом поприще речи пока не идет. Каждый раз по возвращении домой он расставляет на доске ключевую позицию в партии “Кассандры” против “Герцогини” и надолго склоняется над фигурами, как живописец, “сканирующий” полотно на предмет неверных мазков. Он отчетливо видит с полдесятка более удачных, нежели жертва ладьи, ходов, но по-прежнему не находит объяснения импульсивности советской ЭВМ.

Сначала он злился на Невского и Хомякова за то, что они оставили его один на один с этой загадкой, но затем стал находить смысл в своем уединении. Шахматная аскеза приучила его к кропотливой вдумчивости. Одиночество стало дополнительным ресурсом его настойчивости. Затворником Носов никогда не был, но сейчас не видит для себя иного пути. Вот только куда ведет его этот путь, чего он хочет добиться? Носов осторожно интересуется у Невского:

- Что было бы, если б нам удалось доказать, что ход “Кассандры” был по делу?

- Что значит “по делу”? — спрашивает профессор, обдувая дымящийся чай.

- “По делу” — значит, оправданный, уместный, — разъясняет Носов. — Комитетчики позволили бы вам продолжить работу над ЭВМ?

Невский задумывается, но потом мотает головой.

- Какая разница, оправдан ход или нет? Главное обвинение против “Кассандры” не в том, что она зевнула, а в том, что раньше не помешала противнику, и ему удалось принудить ее к ошибке.

Носов не совсем удовлетворен этим ответом, но все-таки он отдает себе отчет, что “Кассандра” вряд ли вернется к шахматной карьере.

В клубе он играет рассеянно, и уступает в трех партиях кряду. По дороге домой он переходит перекресток перед остановившимся трамваем и замечает на месте вагоновожатой пышногрудую Валентину, с которой он как-то ходил на свидание. Они глядят друг на друга, но девушка не узнает его.

В почтовом ящике Носов обнаруживает письмо с иностранными штемпелями и цветастыми марками. “Helga Olaffson”, — читает он на конверте. Носов тут же вскрывает письмо и читает его под светом хилой подъездной лампочки.

Хельга пишет на так и не освоенном английском: все это время она занималась тем же, что и он, — пыталась отыскать логику в том роковом решении “Кассандры”. Девушка деловито напоминает, что у нее имеется богатый шахматный опыт, и она готова поделиться с Носовым одной своей догадкой. По ее мнению, “Кассандра” испугалась мата в три хода, который машина получила бы после того, как “Герцогиня” в свою очередь пожертвовала бы ферзя. Хельга приводит подробную нотацию возможных вариантов. Из нее сложно понять, решилась бы “Герцогиня” на столь смелый поступок, но эффектный мат действительно “просвечивает” сквозь пелену более предсказуемых ходов. Из этого следует, что “Кассандра” панически испугалась неизбежного, по ее мнению, поражения и сделала все, чтобы хоть на какое-то время нейтрализовать ферзя…

Теория Хельги не выглядит достаточно убедительной, однако Носов все равно покорен ею. Словно тронулся с места вагон поезда, в котором он дожидался отправления, сидя у окна. У окружающего пейзажа появилась динамика, а у пассажира Носова — пункт назначения.

Он вылетает из подъезда и направляется в метро. Письмо Хельги он сжимает в кулаке и изредка заглядывает в него, словно это карта сокровищ.

“Не забывайте, что машина не умеет сдаваться. Это решение всегда остается за человеком”.

На входе в Институт проблем управления престарелый вахтер долго допытывается, что за сверхурочная работа у него в такой поздний час. Прорвавшись с боем в лабораторию, где располагается “Кассандра”, Носов кидается к терминалу. ЭВМ бездействует, и Носов беспрепятственно запускает шахматную программу. На экране оживают и текут ряды безмолвных цифр…

“Машина не должна думать, она должна знать. Например, что такой-то ход приводит к победе, а такой-то к поражению”.

Носов барабанит пальцами по столу, дожидаясь загрузки всех необходимых алгоритмов. “Кассандра” медленно приходит в себя, ворочает массивы шахматных данных, устанавливая их на положенное место. В лаборатории — привычная прохлада, тихий гул, храмовая полутьма. На экране остается лишь моргающий курсор. Ход “Кассандры”, она играет за белых.

“Поиск таких ошибок — это и есть процесс отладки. Процесс борьбы с неверными представлениями о том, как программа должна себя вести”.

Мерцает экран, пульсирует курсор, вокруг лаборатории смыкается тишина пустующих коридоров, залов и кабинетов. “Кассандра”, пережившая клиническую смерть, восстает из мертвых. Вдруг Носов слышит приближающиеся шаги. Кто-то заходит в кабинет, который когда-то занимали Невский и Хомяков. Вскоре вахтер — это наверняка он — окажется в лаборатории, вновь примется допрашивать Носова о цели визита и интересоваться, что он делает с чужой ЭВМ.

Носов этого не вынесет. Он вскакивает и подпирает стулом ручку двери. Отряхивает руки. Дверь вздрагивает, но не поддается.

- Вы чего там? — спрашивает вахтер.

Носов возвращается к терминалу.

- Немедленно откройте! — испуганно вскрикивает вахтер, будто просится в чужое укрытие, спасаясь от вооруженных бандитов.

“Несмотря ни на что, машину нельзя предсказать до конца. Вернее, есть масса нюансов, которые сложно учесть все разом”.

Что-то идет не так. Обычно первый ход “Кассандра” делала в течение пары минут, сверяясь с заложенными в ее памяти наиболее удачными дебютами.

- Немедленно откройте! — горланит вахтер и трясет дверь за ручку. — Я вызову милицию!

“Кассандра” медлит. Стучит сердце. Интересно, что на все это сказал бы Невский, кроме своих пространных пассажей? Вахтер топочет по коридору. Скоро действительно прибудет милиция. Как Носов объяснит свое поведение?

“Если она сделает неверный ход, то есть ошибется — ей следует немедленно забыть его, чтобы не повторить свою оплошность в одной из следующих партий”.

“Кассандра”, кажется, забыла вообще все. Внезапная амнезия ужасает Носова. Возможно, новые “хозяева” ЭВМ своим вмешательством нарушили код шахматной программы. Возможно, ошибка в Стокгольме была свидетельством угасающего интеллекта машины, и сейчас она сдала окончательно и бесповоротно. Возможно, Невский закрыл доступ к программе, “повесил” на нее тайный пароль. Носов нажимает клавиши наугад.

“Одинокая недоразвитая фигура сгодится разве что в качестве жертвы и никогда не будет на равных участвовать в игре”.

Носов перезагружает программу. Теперь ЭВМ играет за черных. Он набирает на клавиатуре: е2-е4. И снова — ничего. Тишина. Носов стискивает зубы, зло отмахивается, выдыхает. Бесполезно. Трата времени и сил. Еще и перед начальством оправдываться. Он направляется к выходу, разбирает импровизированную баррикаду. В последний раз оборачивается на экран — и видит…

Бегут и скачут ряды цифр, ползут снизу вверх, словно финальные титры. Он бросается к терминалу, приникает к экрану, всматривается в созвездия символов, как заплутавший мореход в облачную высь. Слухи о гибели “Кассандры” были сильно преувеличены. До такой степени, что в них поверил даже Носов.

Он приплясывает возле “крестницы”, с умилением наблюдая за ее искренними стараниями. Носову нечего терять и некого бояться — даже тех, кто придет прогнать его отсюда. Он только надеется, что партия не продлится слишком долго.

Мельтешение на экране замирает. Повисает пауза.

“е7-е5”, — отвечает “Кассандра”.

Машина делает свой ход. Машина не умеет сдаваться. Это решение за нее принимает человек. И человек — тот, который согнулся в три погибели и вглядывается в монитор — клянется машине, что больше никогда не сдастся.