
Dостаточно ориентиров, поговорим конкретно.
[На заднике сцены грубыми мазками нарисованы тени персонажей, героев, эпизодичных безумцев. Они похожи на картину и никак не сдвинут действие с мертвой точки]
История крутится вокруг мертвой точки, откуда не увидеть последствий. Мы добавим теням объемности.
Дедушка работал смотрителем кладбища. Поле крестов тянется вдаль, смешавшись на горизонте с ветряными мельницами. Мне запрещают гулять здесь ночью и несмотря на то, что с привидениями приходится сталкиваться часто, боюсь я именно неизвестности. Смерть — завершение ожидания, которое в Деревне возведено в абсолют. Смерть — это закопанное на глубине трех метров тело. Результат, а не процесс.
Улавливаете, в чем суть?
Когда живешь по соседству с Богом, то перестаёшь в него верить — ты знаешь, что он рядом. Моё детское сознание отрицает всё, что нуждается не только в доказательствах, но и в вере. Душа человека может лететь хоть в рай, хоть в ад — или бродить вместе со мной по земле, но тело беспрекословно остаётся рядом, чем доказывает свою смертность. Взгляд наливается холодом, тело взрослеет, из-под кожи пробиваются первые темные волоски, мозг реагирует на окружающие раздражители, а сердце начинает стареть. Я исчезну вместе с ним.
На этом кладбище похоронили моего Дедушку. Потом Отца. Левее его могилы, Мать выкупила два квадратных метра земли. Когда-нибудь здесь похоронят моё тело, пока бестелесное «Я» смеётся над собственным гробом, поражаясь иронии. Я пытаюсь сбежать из Деревни, но все равно вернусь сюда после смерти.
Закономерность.
Насмешка.
Почему я не смеюсь?
[На сцене происходит событие, которое определяет будущее]
Mне 7
Познаю мир через текст. Книги не становятся моими друзьями, но я становлюсь их должником. Паразит на теле литературы, впитываю каждое чернильное пятно текста: женские детективы, исторические романы, автомобильные справочники, иностранные словари, медицинские каталоги, художественные произведения, классическая поэзия, энциклопедии, музыкальная литература, страховые буклеты, библия, французский символизм, магический реализм, австрийский экзистенциализм, советская хроника, английская комедия, американский постмодернизм, немецкий модернизм. Без вкуса и уважения — читаю каждую, чтобы использовать их вместо слов.
Родители боятся оставить меня без присмотра, хотя что может произойти с этой заводной куклой? Только функция чтения поддерживает работу в хилом теле. Осмелившись, Мать и Отец уезжают на другой край Деревни, чтобы построить новый Дом. Когда они возвращаются, Мать водит испуганным взглядом по спальне, боится не застать меня в том же положении. Как можно предать Мать? — я послушно сталкиваюсь с её взглядом.
Календарь. Середина лета. День Рождения.
Меня снова оставляют под присмотром безразличного кладбища и Леса. Отец и Мать начинают свыкаться с фактом, что их сын не может говорить. Это успокаивает, я не хочу больше видеть блеск уставших глаз, в которых смешана ненависть и жалость. Никто не хочет быть разочарованием. Спокойнее. Береги спокойствие — моё кредо.
Про моих родителей говорили: “Как жаль, что их застала такая несправедливость”. Чтобы ощутить себя нормальной семьей, сохранить этот едва уловимый баланс, мы соблюдаем праздничные традиции. Отец и Мать получают видимость обычной семьи, а я получаю подарки, которые напоминают галерею предрассудков о мальчишках. Но я даю этим подаркам новую жизнь, переиначивая имена и свойства предметов. Раскраски становятся дорожным полотном, аудио-кассеты превращаются в здания. Детская фантазия вырезает из психологических травм и образов новые игрушки, сигнализирует о проблеме через игру. Вот и в моих играх всегда фигурирует скорая помощь и служба новостей: машинки сталкиваются, врач спешит на помощь, мой внутренний диктор комментирует происходящее из кружащего над раскраской вертолета.
Сегодня меня снова оставили одного. Пользуясь привилегиями именинника и любопытством исследователя, я взбираюсь по настенному шкафу, чтобы отыскать подарки, которые Отец оставлял на верхней полке. Правой рукой уже тянусь к верхней дверце шкафа, но чувствую легкое дуновение ветра, которое заставляет меня потерять равновесие. Мир шутит надо мной, потому я остаюсь висеть на ручке шкафа и размахиваю босыми ногами. Время останавливается, даёт шанс разжать руки и спрыгнуть на пол, благо высота невелика, но страх плотно сжимает детские пальцы, приказывает не двигаться. Случившееся становится ещё одной закономерностью. Великан падает на меня, Джека, поднявшегося по бобовому дереву — и падение длится целую вечность.
Детское любопытство и шаткая мебель сработали лучше врачей. Электрический импульс, который должен был вызвать реакцию — только погружал в спячку. Кожаные ремешки шлема и мокрая губка на голове приковывали в медицинском кресле надежнее браслетов, которыми стягивали мои руки и ноги. Сколько раз у меня перехватывало дыхание при щелчке маленького тумблера. Это падение в спячку длилось вечность, в отличии от этого падения вверх, которое можно назвать:
Вечностью рождения.
Мальчик лежит в луже крови — вся жизнь вытекла из раны на голове или остались ещё крупицы внутри сжавшегося тела? Пальцы лихорадочно цепляют поверхности и становятся вязкими от крови. Ногти ломаются об грубые ворсинки ковра, пока сердце разбивает грудную клетку. Воздух со свистом и хрипом гуляет в легких. Крутит живот, вены готовы прорвать тонкую кожу и плетью ударить напавшего противника. Зрачки расширяются от прилива адреналина, а взгляд уже не блуждает по предметам, но проникает сквозь, глубже, дальше.
Мир превращается в открытую книгу, которую нельзя прочесть залпом. Слишком много. Вещи получают свои имена и названия. Боль протыкает отверстие над левой бровью и просачивается в голову. Человек постоянно находится в движении, но подобно реке ограничен берегом. Сейчас же происходит прибой. Падение, без последующего всплеска, вызывает потоп. Сознание не выдерживает и решается на перезагрузку.
Вы уверены? — Да.
Мальчик лежит в луже крови и становится мной. Я хватаюсь за штурвал потерявшего управление сознания, одним широким движением устраняю опасность, набираю высоту и спасаю тысячи жизней. Это делает меня Героем. Зрители аплодируют, бросают цветы на сцену, но даже не догадываются о смертельной болезни Героя. Вы тоже не знали? Да. Он болен. Его болезнь отказывается принимать реальность и запирает его в маленьком коконе человека. Может, он сможет его прорвать и стать чем-то прекрасным.
Но не сейчас. Не в тот момент. Не много лет спустя.
Tекст вынуждает соблюдать единство места и времени.
Болезнь заставляет жертвовать собой. Не важно, ради какой цели.
Главное, чтобы благодарный зритель оценил.
Кричу в экстазе. Крик становится первой осознанной реакцией на окружающий мир, который ещё доведёт меня до слепой ярости, обжигающей эйфории. Первородному крику безразличны единство места и времени, что позволяет кричать до тех пор, пока из горла не высыпается хрип. Сознание уходит ловким па и исчезает за декорациями.
Проходит несколько дней
«На территории Деревни погода проявила неустойчивый характер. После резкого потепления ожидайте похолодания до +15 градусов. В центральном регионе, с завтрашнего дня, возможны осадки, будьте внимательны, собираясь на работу. И запомните, в теплом Доме — нет плохой погоды».
Открываю глаза. Хрустели припорошенные песком и пылью ресницы. Дом и кровь превращаются в белую комнату. Пахнет лекарствами — я очнулся в больнице. По коридору проносятся люди, шаркают больничными тапочками, шуршат белыми халатами. Трель телефонных звонков, гудение медицинского оборудования, скрежет дверей лифта, цокот машины с напитками. Меня вырывают из тишины, насильно перемещают в мир наполненный непрестанным бытовым звучанием.
Здесь я чувствую себя в безопасности — хаосу нет до меня дела. В детстве это казалось благословением. Я сложил руки и прошептал молитву.
У Отца и Матери появился Сын. У меня появилось слово. Семья рада случившемуся горю — лучшего подарка не найти. Теперь молчаливый гомункул, питающийся книгами, может выражать мысли и эмоции словом.
Дверь в палату начали оставлять открытой с тех пор, как мои слабые руки приноровились к костылям. Впервые оказываюсь среди огромного количества незнакомых людей. От них пахнет иначе. Они смотрят иначе. Новые запахи: техногенные, урбанистические. С трудом продираюсь сквозь информационный поток.
Человек из Деревни — демиург, создаёт маленький мир и становится его центром. Его солнце движется по небу и существует, чтобы светить демиургу. Любое вторжение разрушает целостность этого мира. Все причинно-следственные связи тщательно и беспощадно исковерканы. Демиург болезненно останавливается, одной рукой держится за поясницу, а второй стирает пот со лба. Тонкая грань с фобией — их организм реагирует на возможную опасность, сливается с окружающей местностью, готовится к защите.
Город же создаёт новую плоскость, наравне с шириной, высотой, временем — информация. Та самая неизвестность, подстерегающая за каждым поворотом. Возможность стать частью целого, а не создавать что-то новое. Скрипящий механизм снимет с твоих плеч ответственность за совершаемые поступки. Ты станешь одним из миллиона винтиков. Выбираюсь на балкон и впервые сталкиваюсь с Городом взглядом. Автомобильные руки, бетонные леса. Чувствую спокойствие и счастье, надеюсь привыкнуть к этому.
Через несколько дней меня отвозят обратно в Деревню, но прохожий заглянет в мои глаза и скажет, что внутри поселился Город. Их презрение послужит щитом, благодаря которому я смогу удержаться в новом мире, не позволю Деревне снова пустить свои корни.
Улыбаюсь.
Побег — вопрос времени, но история не об этом. Она не ограничивает себя путешествиями, заплечным рюкзаком и дорожными указателями. Эта история о цикличности и водовороте решений. О змее, проглотившей свой хвост — Уроборос, лента Мёбиуса, бесконечность.
Разные пьесы, которые ставятся одними актерами. Сколько от их героев останется внутри, когда опустится занавес?
И еще одно:
Нужно ли Богу прощать человека, если тот не может простить сам себя?
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
333 человека + 3 рецензии в “морианской впадине” = 3 глава “Hell Is Me”.
Поделитесь книгой с друзьями. Спасибо.
