Как писать о литературе. Рецензия на книгу Аствацатурова «И не только Сэлинджер».

Гуманитарий — профессия не для слабонервных. Приходится часто ходить по краю. Стоит оступиться, и тебя тут же обвинят в романтизме и субъективности. А это страшный грех для филолога. В конце концов, объективность — это почти единственное, что доказывает право гуманитариев называть себя учеными. Ну правда же. Взрослый мужик и весь день в библиотеке книжки читает. Ни тебе формулки какой, ни тощего графика. Что за наука?

Поэтому главное правило гуманитарного клуба — никогда не говори о себе. Это правило дерзко нарушает Андрей Аствацатуров. Вор, писатель и литературовед. У него стоит поучиться, как писать о литературе. Учиться будем по книге «И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы»

Книга Аствацатурова на Озоне

Говори красиво

Первое, что бросается в глаза у Аствацатурова — это непростая фамилия и хороший интеллигентный стиль. Еще у него здоровое отношение к литературе, что сказывается на том, как он пишет. Именно пишет, а не создает научный труд. Аствацатуров и сам писатель и потому, наверное, понимает, как важно говорить о литературе на хорошем литературном языке.

Когда филолог забывает об этом, получается что-то такое:

«В.А. Кухарекно детально проанализировала язык и стиль миниатюр по изданию Бёрда, отметила их чрезвычайно сильное эмоциональное воздействие при крайней скупости изложения, показала, что Хэмингуэй достигает этого, используя целую систему средств, “основные элементы которой — предельно четкая организация структуры высказывания и чрезвычайная эффективность кодирования сообщения”» (Ю.Я. Лидовский, «Творчество Хэмингуэя»).

Сравните похожее у Аствацатурова:

«Перед нами не случайный проходной набросок, а пример бунта вещей. Вещи у Сэлинджера абсурдны, самодостаточны, независимы и равнодушны по отношению к человеку. Они не знают о собственном назначении, не подчиняются замыслу их создателя. И человек выглядит одиноким, заброшенным в пустом мире равнодушных форм».

Литературоведы всю жизнь изучают, как вогнать читателя в краску или обсыпать мурашками, но сами этим не пользуются. Странно, да? Наверное, иначе коллеги из клуба выгонят — за попытку дискредитировать объективность филологии.

Найди, что украсть

Аствацатуров пишет во введении: «Я решил дополнить свое филологическое знание писательской интуицией, а заодно посмотреть на тексты взглядом этакого “литературного вора”, то есть ответить себе на вопрос: что я могу здесь позаимствовать или попросту украсть, оставшись при этом непойманным».

Что-нибудь стибрить — это трезвое отношение профессионала к работе. Потому что начинать надо не с пустого места, а со всего хорошего, что было сделано до тебя. Я утащил эту мысль у Марины Москвиной («Учись видеть») и продолжаю как ни в чем не бывало. 
Аствацатуров действительно находит, чем можно поживиться у Сэлинджера и не только.

Больше всех о воровстве знают короли преступного мира — мисс Марпл и Эркюль Пуаро. Обратимся к их опыту. Когда дворецкий загнан в угол и благородное общество рассаживается вокруг чайного сервиза, начинается самое интересное. Мы уже знаем, кто виноват, но не знаем, как он все провернул. И вот даже сам дворецкий вытягивает накрахмаленную шею и внимательно слушает, зачем и как он стибрил хозяйские брильянты.

«Зачем» и «почему» — это гораздо интереснее, чем просто «кто». Это самая интересная часть книги, но мне показалось, что Аствацатуров ее не дотянул. В некоторых главах он возвращается к типичному литературоведению, где анализ текста интересен сам по себе.

Порви с традицией

Классический литературоведческий текст строится по одному шаблону:

  1. Сэлинджер родился в 1919 году, а умер в 2010.
  2. О Сэлинджере писали Борисенко, Завадская и Аствацатуров.
  3. Я тоже пишу о Сэлинждере.
  4. Сэлинджер — гений.
  5. Краткое содержание всех произведений Сэлинждера.
  6. Всякие мотивы в творчестве Сэлинджера.
  7. Конец.

Среди всей этой подготовительной работы сам текст остается на задворках. Прямо как в школе, которая готовит нас к жизни, не подпуская к этой самой жизни поближе. Аствацатуров сразу бросается к тексту. Взял в руки рассказ и давай думать, почему он начинается именно так:

«В гостинице жили девяносто семь ньюйоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили междугородний телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили».

Разрыв шаблона налицо. Мы даже не узнали, когда родился Сэлинджер! Думаю, этот прием Аствацатуров подсмотрел как раз у него: «Его [Сэлинджера] завораживало все идиотически-единичное, абсурдно-конкретное. А панораму, всякий там фон (социальный, политический) он безжалостно устранял».

Когда сразу к делу — читать интереснее. Обычно читаешь все эти библиографические справки и думаешь, как же они помогут тебе лучше читать и понимать автора. На самом деле никак, но сказать-то надо. Традиция-с.

Расскажи о себе

Аствацатуров покусился на самое святое, что есть у филологии — объективность, и бесстыдно пишет о всяких своих чувствах. Вот он я, Аствацатуров. Ношу очки и длинные волосы и как-то раз летел в одном самолете с депутатом. И вот что я думаю о вашем Сэлинджере.

Для филологии это недопустимо. Где биографическая и историческая справка, которые единственные удерживают фокус наук на рассказиках и романчиках? Где в конце концов -измы, без которых приличного научного текста не напишешь? Аствацатуров не стесняется говорить о своих впечатлениях. Его интерпретациям доверяешь, потому что он заранее предупредил: это всего лишь мое мнение. Вот что часто так смущает в литературоведческих текстах. Филологи впадают в две крайности: не допускают сомнений и пересушивают текст или юлят и бояться сказать хоть слово от себя. Аствацатуров нашел хороший баланс. Он не давит авторитетом и не настаивает на неоспоримости своих суждений. Похоже на дневник литературных впечатлений.

Но есть и обратная сторона. Аствацатуров иногда увлекается и попадает под влияние автора. У крутых ребят из гуманитарных наук это называется властью дискурса. Ты входишь в информационное поле и начинаешь жить по его законам: особый язык, особая манера говорить и понимать сказанное. Это как попасть в плохую компанию: невольно перенимаешь кучу дурных привычек. Так что глава о Джойсе в книге Аствацатурова читается как бы даже с трудом. Ох уж эти мадленки.

Для кого эта книга

«И не только Сэлинджер» — это не классический литературоведческий труд. С традицией он не порывает. Аствацатуров и сам признается, что пишет в первую очередь для писателей, и только потом для филологов. Мне кажется, именно так и надо писать о литературе — чтобы знания приносили пользу, а не пятерку на экзамене. Потому что в больницу надо водить больных, в спортзал гонять толстяков, а писать о литературе для тех, кто сам ее пишет.

Писать для своих, значит вариться в собственном котле, вся польза которого — случайно вылетающие брызги, попадающие в тарелки голодных до практических знаний новичков.

Избранные места

Каждый из нас не просто живет на свете — он (или она?) сидит в тюрьме жанра, в паутине заготовленных обозначений, отторгнутых от реальности. И поэтому никогда не увидит, не услышит, не разгадает другого. Он начинает набрасывать на другого правила своего жанра и будет недоумевать, почему тот (другой) действует как-то глупо и неумело.

Для того, чтобы позаимствовать, нужно сначала научиться читать чужие тексты, то есть замечать в них сильные импульсы, точки, где обычное, общепринятое оборачивается вдруг новым и неопределенным. Читать и сочинять — две стороны одной медали, две стратегии общей игры.

Мы избегаем неопределенности, ненавидим недорисованные окружности и неразрешенные аккорды. И достраивать, доделывать мы будем, исходя исключительно из собственного опыта.
Он [Фолкнер] детально продумал весь свой огромный мир. Продумал и убрал за скобки, тщательно скрыв в густом тумане и оставив едва видимые островки. Это не просто эпизоды, детали или реплики, выбранные наугад, а фрагменты значимые, выбранные таким образом, что можно восстановить вынесенное за скобки пространство. … Утратив обычное значение, они [фрагменты] оказываются чудовищно конкретными и потому, как это ни парадоксально, символическими.