Кровь высвобождающий
Холодный пронзительный ветер играл вихрями каменной крошки. Ветер в последнее время стал совсем непредсказуем. Вдоволь нагонявшись с пылью, здесь присутствующей в огромном изобилии, он резко затихал, даруя развалинам возможность насладится мрачной тишиной, которая была положена им согласно стилю. Стилю могильной пустоты.
Ветер утих. Завывания прекратились. Хруст камешков под ногами вновь стал слышен. В мрачной тишине этот хруст сопровождал шаги двух человек.
Он и она. Имена, происхождение, идеалы — все это больше не имеет значения. Важны лишь две вещи: индекс заражения «отрицателен», и цель — «паломничество во имя спасения». Первый параметр по своей сути можно было бы заменить простым синонимом: «жив». Если индекс заражения вирусом становился «положительным», что ж, не повезло. Здесь существует другой подходящий синоним: «мертв». Болезнь беспощадна, стоит попасть в ее слизкие лапы, она уже не отпускает. Хотя передает. Дальше по цепочке — в морг (в этом мире вы живете очень цивилизованно, если таков у вас имеется) и дальше, в пламя свалки. Огонь — орудие очищения на все случаи и все времена.
Вторая важная вещь — это так называемое «паломничество», поход во имя желания жить. Или обретения смерти, если страх превращает жизнь в безумие. Когда болезнь распространилась, но еще не была повсеместной, человеческая натура сыграла со своими владельцами злую шутку. Принятые государствами усилия, доступные технологии еще могли справиться с болезнью — посредством изоляции, контроля, медикаментов, чисток. Но они не могли справится с паникой. Государства рухнули в буре протестов, шествий и революций, сгорели в пламени страха. Человек сам открыл болезни свободный путь, и она им немедленно воспользовалась. Теперь упорядоченная власть сохранилась лишь в «колониях» — отдаленных от густонаселенных территорий местах, куда стекались сливки среднего класса и вышедшие из своих изолированных убежищ богачи. За счет своих сбережений они сотворили в центрах колоний больницы, лаборатории, целые фармацевтические фабрики. Нанимали ученых и специалистов, создавали запасы пищи и медикаментов, к ним присоединились остатки армии. Получив взамен служению средства защиты от болезни, солдаты быстро забыли свои старые клятвы и теперь ревностно охраняли безопасность колонистов, не брезгуя расстрелами толп беженцев, пытающихся попасть в этот относительно защищенный от болезни островок порядка. Именно под свинцовым шквалом и находили свою смерть большинство незараженных паломников. Но отчаяние продолжало двигать людей вперед. Ни его, ни ее не страшила смерть от пуль. Их уставшие, исступленные сознания просто прекратили адекватно воспринимать опасность. Мгновенная гибель стала бы долгожданным спасением от ужасов зараженного мира.
Камешки под подошвами ботинок продолжали хрустеть. Они уже пересекли черту маленького городка и теперь медленно брели среди покореженных остовов зданий, ранее уютных загородных домиков. Пустые улицы. Население вымерло или покинуло эти места. Давно ли? Во всяком случае, в городке теперь не больше жизни, чем в вулканических пустошах.
На центральной улице возвышалась нетронутая церковь. Памятник человеческой гордости и веры. Гонимые непонятным чувством, желанием найти хоть какое-нибудь, даже эфемерное убежище они подошли к мрачному храму. Дверь была взломана недавно, но из церкви не доносилось ни звука. Они стояли у двери и не решались войти внутрь. Безоружные, они не могли решить, кто из них достаточно храбр чтобы пройти первым. Он сделал шаг вперед, в глубине души проснулась мужская гордость: «Будь же мужчиной! Это просто пустая церковь!». Он поправил свой защитный комбинезон, перчатки, противогаз — средства защиты, ведь контакт с плотью зараженного тела немедленно вызывал заражение у коснувшегося. Поправил рюкзак с остатками припасов и шагнул вовнутрь.
Мрак. Прекрасные витражи были покрыты пылью, раньше они должны были окрашивать день в светлые цвета, но теперь они сторонились любого света, будто он был им чужим и должен был быть немедленно поглощен. Первое на что он обратил внимание, когда глаза привыкли к темноте, был алтарь. Он был нетронут. Город разрушен, сожжен, и вероятнее всего разграблен — так поступали люди со всеми поселениями, которые встречали на своем пути — а алтарь продолжал сиять золотом, разве что, пыль немножко умерила его блеск. «Почему он цел? Неужели это золото могли упустить? Ведь мы не первые, кто бывал здесь» — подобным мыслям свойственно еще долго после пережитого тревожить сознание их владельца. Но не этим. Они мгновенно прекратили свой танец сомнения, когда он подошел поближе, и узнал простой ответ.
Тела. Никто в здравом уме не подошел бы к алтарю по той простой причине, что его окружал полукруг из окровавленных, разлагающихся тел. Жители города наивно полагали, что вера защитит их от болезни. Они заперлись в церкви, когда эпидемия на этой территории достигла своего пика, и верили, что проведя время в искренних молитвах они обретут спасение. Наверняка многие уже были заражены, но, когда болезнь освободила их кровь, позволила ей течь из их глаз кожи свободно, они лишь удвоили интенсивность своих молитв, и продолжали, не прекращая, пока болезнь еще позволяла выговаривать слова. Теперь они лежали сбитые в кучу, полукругом, а на них, опираясь на кафедру, взирал залитыми кровью глазами труп священника. Черви уже пожирали его плоть, которую не поглотила и изуродовала болезнь. Руки святого отца все еще сжимали холодный серебряный крест.
Он не подошел, да и не собирался. Она стояла за его спиной. Неподвижно. Тихо.
Когда тишину хлестким ударом звука убил стон. Стон раздавшийся со стороны груды тел. Стон стал громче и внезапно перешел на сдавленный крик боли и ненависти. Они отшатнулись, когда из-за одной из лавок поднялась окровавленная рука и вцепилась в спинку. Пораженные ужасом они стали медленно отходить к выходу. Раздался еще один, полный страдания крик и перед ними во весь рост, встал человек. Мужчина, ростом более двух метров, судя по защитному комбинезону тоже паломник, беженец. Наверное, именно он сломал дверь еще недавно. На его руках виднелись остатки золота. Алтарь! Его привлекло золото алтаря! Он подошел ближе, снял маску или противогаз полез за золотом и слишком поздно увидел охраняющую это богатство, полную болезни груду плоти. Он заразился. Обезумев от боли он стал сдирать руками золото с алтаря, пока не лишился чувств. Теперь он вновь пробудился. Болезнь прогрессировала, боль стала еще более отчетливой, а безумие — еще более глубоким. Его лицо было залито кровью. Кровь была везде. Ровным счетом, как и боль. Монстр видел плохо, но видел два силуэта, теперь они для него — символ его боли, то на чем можно сорвать свою ненависть.
Человек рванулся вперед, полный отчаянной решимости принести им смерть. Они отшатнулись. Она побежала к выходу, а он зацепился за край лавки и тяжело свалился на спину. На него надвигалась громада залитого кровью тела. Зараженный стал едва переставлять ноги, но продолжал идти вперед. Он начал отползать, отчаянно пытаясь вновь встать на ноги. Два ползка, в руке край лавочной спинки, он вновь на ногах. Он вновь пытается бежать. Под ногами каменный пол, в ужасе он цепляется вновь и падает к ногам чудовища. Монстр заносит руки для удара, но вдруг замирает. Из его груди торчит кол. Она стоит рядом и резким движением обоих рук пробивает грудную клетку зараженного насквозь. Переполненная болезнью кровь вырывается фонтаном и обливает ее с ног до головы. Она закрыла его не только от чудовища но и от его крови.
Он поднимается на ноги. Ее трясет и шатает. Они медленно выходят из церкви на улицу. Даже этот пасмурный день кажется наполненным светом, по сравнению с мраком церковного нефа. Она снимает противогаз, он следует ее примеру, хотя и стоит несколько в стороне от нее. Ее дрожь не прекращается. Пережитый ужас не может ее отпустить. Она падает на колени, посреди пыльной дороги. Закрывает лицо руками. Он подходит ближе, хочет ее утешить, но тут его внимание привлекает одна деталь. Сквозь ее руки, которыми закрыто лицо, просачивается жидкость, собирается в маленькую каплю и с едва слышным звуком падает на покрытие дороги.
Красная капля. Капля ее крови. Она открывает сове лицо. Ее нос, рот, глаза — все они стали путями для освобожденной крови. «Заражена! Заражена!!!» — бьется в истерике мысль в его голове. Он разворачивается и бежит. Бежит прочь. Оставляет ее. Все его нутро теперь подчинено одному желанию — выжить, уйти от опасности. Он пробегает несколько улиц. Церковь уже видна лишь в далеке. Он видит дом с еще стоящими стенами и заходит вовнутрь. Ему нужно перевести дыхание после сумасшедшего бега.
В глазу першит. Он достает салфетку и вытирает ей глаз. Уже опуская ее он замечает на ней нечто странное. Тот ее участок, которым он коснулся своего глаза, окрасился в бордово-красный цвет. Он бросает салфетку на землю. Першение начинается в обоих глазах. Капли крови стекают по его щекам. «Как я мог заразится!?» — эхом отдается в его голове. «К алтарю я не подходил, зараженный не касался меня. Она приняла на себя весь поток его кров. Ее я тоже не трогал. Как?» Сквозь пелену приближающейся лихорадочной агонии он кричал единственный вопрос: «Как!?»
Это был первый день, когда вирус Эбола, Кровь высвобождающий, начал передаваться воздушно-капельным путем.
