De ce nu v-o fi plăcut vouă rusa…

M-a mâncat undeva să citesc literatură rusească. Nu Fraţii Karamazov, m-am dus înspre poezie.

Сиреневая мгла

Наша улица снегами залегла,
По снегам бежит сиреневая мгла.

Мимоходом только глянула в окно,
И я понял, что люблю её давно.

Я молил её, сиреневую мглу:
«Погости-побудь со мной в моём углу,

Не мою тоску ты давнюю развей,
Поделись со мной, желанная, своей!»

Но лишь издали услышал я в ответ:
«Если любишь, так и сам отыщешь след.

Где над омутом синеет тонкий лёд,
Там часочек погощу я, кончив лёт,

А у печки-то никто нас не видал
Только те мои, кто волен да удал».

Poate mi-au scăpat mai multe cuvinte din câte am îngroşat, însă, pentru cineva cu un minim de alfabet chirilic în memorie şi ceva imaginaţie de amator, cuvintele aceastea nu sunt străine.

Uliţa, liubliu (iubit), jelania şi vidal (poate ca videt e mai clar, văzut, vedea) nu sunt străine.

МАКИ

Весёлый день горит… Среди сомлевших трав
Все маки пятнами — как жадное бессилье,
Как губы, полные соблазна и отрав,
Как алых бабочек развёрнутые крылья.

Весёлый день горит… Но сад и пуст и глух.
Давно покончил он с соблазнами и пиром,—
И маки сохлые, как головы старух,
Осенены с небес сияющим потиром

Otravă avem şi noi, staruh îl ştim, poate, prin stareţ, sau măcar sună a, precum avem şi potirom.

Şi mac, bineînţeles, titlul poeziei.

Просвет

Ни зноя, ни гама, ни плеска,
Но роща свежа и темна,
От жидкого майского блеска
Все утро таится она...

Не знаю, о чем так унылы,
Клубяся, мне дымы твердят,
И день ли то пробует силы,
Иль это уж тихий закат,

Где грезы несбыточно-дальней
Сквозь дымы златятся следы?..
Как странно... Просвет... а печальней
Сплошной в туманной гряды.

Plescăi şi tihni.

Mai sunt multe alte exemple la Annienski, topit şi pridvor, Decoraţia cu ale ei cuvinte de bolnav şi mască, Portret şi pe acolo proroc, şi tot aşa.

La Puşkin se vede ceva mai direct,

К ЧААДАЕВУ

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Nadejde, zăbavă, jelanie şi tovarăş.

A se observa perversitatea limbii române: unde jelania este dorinţă pentru ruşi, la noi a rămas doar plânsetul după esec, jale, iară, şi mai pervers, zăbavă, care înseamnă distracţie, e înţeles în limbă română ca fiind o ezitare, o pauză de la ceva.

Sensul pervers figurativ este păstrat şi folosit în tandem chiar cu distracţia însăşi… ajungând distracţia la rândul ei să fie un cuvânt negativ… căci doar n-o să stai la distracţie…ce atâta zăbovire, la muncă!

Revenind la titlu, aţi vrut Franţa. Şi ei au vrut. Uite că se poate niţel Baudelaire sau Bacovia şi în limba rusească. Probabil, în alt context politic românesc, aş fi înţeles direct versurile astea, fără să am nevoie de ediţii bilingve.

Probabil am să le şi traduc. În alt articol.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.